Александр Стражный  Авторская литературная страничка    

                                        Рассказы доктора Шулявского


Коллаж Инокентия Вырового   Приключения наших в стране полосатого флага

Сибирский пришелец  
Новое средство от мигрени  
Герасим  
Вытрезвитель Уолта Диснея  
Скатерть-самобранка  
Рони смеялся громче всех
Разливать на зелёный!
Как я съел символ Калифорнии
Напутствие Сергея Довлатова
Интеллигентный разговор в нудистском клубе 


                        Сибирский пришелец

    Южная Калифорния. Сан-Диего. Таможенный контроль в аэропорту.
    — Что везёте?
    — Только личные вещи.
    — Оружие?
    — Нету.
    — Наркотики?
    — Нету.
    — Продукты?
    Небольшое отступление. Джентльменский набор вопросов европейских таможенников: “Оружие? Наркотики? Валюта?” в США отличается по третьему пункту и выглядит так: “Оружие? Наркотики? Продукты?” Доллары их не интересуют. Но если ты в оплот демократии пытаешься внедрить недогрызенный огурец — тебе, подлому контрабандисту, труба. Не знаю, с чем это связано. Вероятно, чтобы в Америку не проникли всякие там пищевые инфекции.
    Итак:
    — Продукты есть? — спрашивает у меня таможенник.
    — Господин инспектор, — отвечаю, — какие продукты, вы же по моему паспорту видите, что я прилетел из Советского Союза.
    — Ну и что? — выразил недоумение блюститель.
    — Как ну и что? У нас там жратвы не хватает — за ней в очередях полдня нужно выстоять. А в Америке с этим проблем никаких, зачем же мне, — дескать, — оттуда сюда пищу везти?
    С моей точки зрения, это было настолько логично, что я очень удивился, как ему может быть что-то не понятно. Но это с моей, а он, видимо, живого “русского” видел впервые.
    — А почему в Советском Союзе нет продуктов? — спросил архангел и окинул меня подозрительным взглядом. На его откормленном лике отразилось такое искреннее недоумение, а почему это, собственно, там нет продуктов, что я даже растерялся, не зная, как бы это ему подипломатичней втолковать.
    — А, ясно! — воскликнул таможенник прежде, чем я почесал свои извилины. У вас там Сибирь, холодно, ничего не растёт!
    Его физиономия снова обрела понимающий вид.
    — Нет, у нас не Сибирь, а коммунизм, — заявил я прямо в лоб, плюнув на всякую там дипломатию.
    — Ну и что? — снова не въехал блюститель и задал вопрос, на который я до сих пор не могу ответить:
    — Ну, коммунизм. Так что, разве людей не нужно кормить? 

 

       Вытрезвитель Уолта Диснея

    День пролетал сказочно. С крыльца центрального замка открывалась чудесная панорама на парк Микки Мауса: волшебный поезд, пыхтя, развозил пассажиров по павильонам, с “американских горок” доносились визги восторга, из-под земли, как грибы, то тут, то там вырастали небольшие подмостки с живыми оркестрами. Исполнив песенку, музыканты плавно опускались под землю, и там, где только что была сцена, снова, как ни в чём не бывало, прогуливались зеваки.
    — Я буду последней дурой, если не открою в Америке филиал своей фирмы, — подумала Луиза.
    Войдя в “Пещеру сорока разбойников”, предпринимательница из Конотопа села в лодку и не спеша поплыла по течению. Взгляд завораживали дивные сталактитовые узоры, на небольших, торчащих из воды островках нежились русалки, у подножья этих островков вальяжно, как швейцары у входа в дорогую гостиницу, прогуливались крабы. А в глубине пещеры Луиза увидела россыпи награбленных пиратами сокровищ! Освещённые тусклым факелом золотые украшения манили взор и подстёгивали фантазию.
    — Конечно, своей фирмы у меня пока нет, —продолжала рассуждать бизнесменка, — но почему бы не начать с польской косметики? У нас она идёт отлично, а американцы тоже люди и не прочь купить что подешевле.
    Неожиданно появились пираты. Они стали палить друг в друга из мушкетов, затем, заметив туристов, переключились на них — пули и ядра поднимали небольшие фонтанчики прямо возле плывущих по течению лодок. Было немного страшно, но ужасно забавно! Диснейленд!
    Спасаясь от разбойников, публика укрылась в настоящих подводных лодках — из иллюминаторов было хорошо видно, как на дне, среди развалившихся сундуков с золотыми монетами и украшениями, юркали разноцветные рыбки, которые вмиг исчезали при появлении больших серых акул.
    — А вдруг съедят конкуренты? — продолжала рассуждать деловая женщина. — Лучше займусь сигаретами — здесь Мальборо по 3.90 за пачку, а у нас — семьдесят центов! В Польше за доллар сдаю, а здесь что, за два не возьмут? С пачки навара доллар тридцать, с блока — 26 баксов, с ящика — почти 1000$! А с таможней что-нибудь придумаю. На то она и таможня, чтобы взятки брать.
    Подводная лодка высадила пассажиров у хмурого замка. На его массивной двери было написано: “Осторожно! Дом с привидениями!”
    Войдя внутрь, Луиза увидела, как со стоящего в углу комнаты стола медленно сползла скатерть и вслед за ней на пол устремились страшные кровавые ручейки. Висящий на стене портрет злобно ей ухмыльнулся. В мрачном, слабо освещённом свечами зале, души умерших кружили в дьявольском танце, из-под земли доносились крики о помощи, а на выходе, глянув в зеркало, девушка обнаружила своё отражение, но вместо лица ей подмигивала густо размалёванная польским шминком голова индейца с дымящейся трубкой в зубах.
    — Какая гадость. Но это знак свыше — с сигаретами я здесь точно накроюсь. Опасно и хлопотно. Нужно что-нибудь попроще.
    Выскочив на улицу, девушка стала в хвост очереди на какой-то аттракцион.
    Время потянулось медленно, из-за высокого забора доносились крики восторга, что-то огромное, разбрасывая во все стороны брызги, с большой высоты бухалось в воду, и вопли ужаса сопровождали это действо. Но Луиза мало обращала внимание на окружающее. Она была поглощена планами:
    — “Гербалайф”! Как я сразу не догадалась! Пирамиды прогорают только в конце, а здесь, у кого ни спрашивала, никто об этой пищевой добавке не слышал! Я буду первая! Нет, не “Гербалайф”. “Сан Райдер”! Нет, “Ам Вэй”! “Амэрикан Вэй”! Это им близко! Это их стиль! А они, дураки, даже не знают, что это такое! Они вообще дураки! Голливуд им построили немцы, Уолт Дисней, кажется, ирландец, а Генри Форд, может быть, австриец? Я им...
    — Мисс, прошу вас, — прервал её мысли служащий аттракциона.
    Очнувшись, Луиза обнаружила, что стоит возле какой-то гондолы, в которой уже расположилось человек шесть. Свободным было только переднее место, на которое она и села. Пристегнув каждого пассажира мощным ремнём, служащий отошёл в сторону, и лодка, увлекаемая потоком воды, медленно куда-то поплыла. Ласковое калифорнийское солнце окутывало своими лучами волшебный парк, нежная музыка неторопливо сопровождала путешествие. Гондола двигалась мягко и непринуждённо.
    — Да-да! Именно “Амэрикан Вэй”! — продолжали роиться мысли. — Не нужно ни стартового капитала, ни образования. И главное — никаких проблем с таможней! Как эти таможенники мне надоели! Наглые, и водкой от них не отделаешься, баксы, видите ли, им подавай!
    Мелодия пустилась в лёгкий галоп, течение усилилось, сидящие в лодке схватились руками за борта. Было очевидно, что сейчас что-то должно произойти. Предчувствие пассажиров не обмануло — разогнавшись, гондола сначала резко устремилась вниз, потом вверх и... дух захватило от этого стремительного полёта. Течение успокоилось, и путешествие продолжилось в прежнем темпе.
    — Так, в Конотопе я зарабатываю на “Ам Вэе” сто долларов в месяц. А здесь (Луиза окинула взглядом толпу) — тысячу! Нет (глянула ещё раз) — десять тысяч! Ведь если я привлеку хотя бы сто человек, а затем ещё сто, и каждый из них купит продукт, а продукт будут покупать, он хорошего качества, то это...
    Скорость движения снова выросла.
    — То это... сто на сто и на двести... миллион! Нет, два миллиона! А если каждый американец купит продукт? То сколько?
    Музыка взвинтила темп, лодка, взяв длинный разбег, вошла в вираж — путешественники, вместе с Луизой, завопили от восторга!
    — Как же я потрачу деньги? Кроссовки вот разваливаются... Нет, сначала нужно купить машину. Ладу, десятку. Одиннадцатку. Нет, Мазду. Ну что ты, миллионеры на Мазде не ездят! Я куплю Volvo! А затем построю дом в центре Конотопа. Нет, в центре Калифорнии! И начну заниматься благотворительностью. Как Сорос. Джордж Сорос.
    Не предвещая никакой неожиданности из динамиков звучал лёгкий блюз, гондола, мерно покачиваясь, продолжала свой путь.
    — А затем я открою в Конотопе Диснейленд! Да, да —Диснейленд! Он будет не хуже, чем этот! Даже лучше! И туристы со всего мира будут к нам приезжать! Да! А “Амэрикан Вэй” я переименую в “Конотоп Вэй”! Нет-нет, в “Топ Вэй”! А лучше в “Коп Вэй”! Да! Я им покажу, этим польским таможенникам, сколько крови у меня выпили, приеду, так и скажу — вы, пся крев, смотрите! Смотрите, кем я стала! И Пенькову покажу, так и скажу ему: “Ты, Пеньков, не женился на мне, а теперь смотри!” А затем...
    Лодка сделала плавный вираж и замерла на краю пропасти. Её нос с сидящей на передней скамейке Луизой с каждой секундой всё больше и больше кренился в бездну. Глянув вниз и завопив от ужаса, пассажиры бросились было за борт, но плотные ремни, намертво пригвоздившие их заботливой рукой служителя аттракциона, не дали никому пошевелиться. Внутренности сжались в комок, животный страх сковал члены, а разум шептал: “Всё кончено! Баста!”
    Через мгновение лодка с сидящими в ней людьми сорвалась вниз. Мощный плеск приземлившейся на воду посудины заглушил душераздирающие крики.
    Когда всё успокоилось, пассажиры захлопали от восторга.
    — Дураки! — пробурчала Луиза. — Так, о чём это я там думала?.. Не помню... Чёрт, совсем вылетело из головы...



       Как я съел символ Калифорнии

    Предприимчивый владелец овощной лавки в Сакраменто соорудил возле своего магазина что-то вроде небольшого зоопарка — за невысокой изгородью жевали травку кролики, паслись козы, важно разгуливали индюки. Пара павлинов время от времени демонстрировала свои наряды, а какаду по имени Крэйзи приветствовал покупателей голосом Луи Армстронга: “Hello, Dolly!” Урбанизированные американские детки не давали родителям ни малейшего шанса проехать мимо магазина, не поприветствовав попугая и не покормив ослика Джо. Торговля шла бойко — свежие овощи покупались на стол, залежавшиеся —для зверинца.
    И чёрт нас дёрнул туда заехать. Пока Барбара расплачивалась за капусту, а её дети совали в морду икающему от обжорства Джо какую-то метёлку, я лениво разглядывал прилавок. Ну магазин, ну овощи. Лучок, там, картошка, помидоры.
    Но тут мой взор привлекло нечто необычное: в элегантном ящичке были упакованы какие-то зелёные шишки, смахивающие на гибрид цветной капусты и ананаса. Лепестки этого чудища грациозно торчали в разные стороны, создавая уютные норки для насекомых. “Если бы я был мухой, я бы там жил” — мелькнуло в голове.
    — Кевин, что это? — поинтересовался я у рядом стоящего приятеля.
    Он посмотрел на меня так, будто я спрашиваю, что такое огурец.
    — Ты что, никогда не видел этот овощ?
    — Нет, даже на картинках не встречал.
    — Это же артишок! Наш любимый продукт! Гордость Калифорнии! — воскликнул Кевин. Он есть даже на флаге нашего штата! Требуется особое искусство, чтобы его правильно вырастить, поэтому это дорогой деликатес. Наши артишоки — вкуснейшие в мире, каждый настоящий американец их просто обожает! “Барбара, иди сюда!” — крикнул он жене.
    Семья О'Райли, особенно дети, пришли в неописуемый восторг оттого, что они сегодня смогут доставить русскому гостю райское наслаждение, покормив его, как ослика Джо, лучшим продуктом в мире, символом Калифорнии. Это событие почему-то их так взволновало, что перед ужином они ни о чём другом не говорили. “Неужели ты действительно никогда не ел артишок?” — спрашивали они наперебой, а между строк звучало: “Как же ты тогда жил всё это время? И стоило ли вообще жить?”
    Пришли соседи, человек восемь. Наверное, если бы в Китае началась ядерная война, присутствующие не обсуждали бы эту новость с таким жаром, с каким они смаковали прелести артишока и моё в этом вопросе невежество.
    Наконец все уселись. Настал кульминационный момент — хозяйка на фарфоровом блюдечке торжественно поднесла мне национальную гордость. Защёлкали фотоаппараты, зашелестела видеокамера.
    Я осторожно отломил один лепесток, почистил его и сунул к себе в рот.
    Вы когда-нибудь пробовали алоэ? Или медузу? Так вот, артишок — ещё тошнотворней. Сцепив зубы, я не мог его ни проглотить, ни выплюнуть. Было такое впечатление, что вместе с этой мерзостью в мой рот отправились две большие толстые мухи. Представляю, какая идиотская гримаса отразилась на моём лице... А ведь это был только первый лепесток! Их там ещё штук пятнадцать торчало! Жирных, сочных.
    Публика ждала восторга.
    Врать, нахваливая съеденное, грешно. Жрать эту гадость — противно. Как быть?
    Пришлось схватиться за рюмку:
    — Господа! Позвольте поднять тост за страну, взрастившую Эрнста Хемингуэя, Стива Спилберга, Джо Кеннеди. Сегодня у меня знаменательный день. Сегодня я понял, что Америка — это не Голливуд, Майкрософт или баскетбол. Америка — это прежде всего артишок! Не сомневаюсь, что его обожали Авраам Линкольн и Марк Твен, Генри Форд и Мерилин Монро!
    Да здравствуют непреходящие ценности! За Америку, господа! За артишок!
    Господа с пониманием выпили...

 

        Напутствие Сергея Довлатова

    Да здравствуют непреходящие ценности! За Америку, господа! За артишок!
    Господа с пониманием выпили...
    Написав рассказ, я поставил жирную точку и задумался. Чего-то в нём не хватает. Но чего? Чего... А всего не хватает — банальный сюжет, нет ни стиля, ни изысканности, ни хлёсткого финала... Интересно, как бы его закончил кто-нибудь из талантливых, ну, например, мой любимый писатель — Сергей Довлатов?
    В филадельфийской квартире Саши и Леры книг было много. И пока мои друзья коротали время на работе, я от нечего делать чистил свои путевые заметки.
    Так, где здесь современники? Алешковский... Аксёнов... Вайсберг... Ага! Вот. Довлатов. “Демарш энтузиастов”. Глянем, куда там эти энтузиасты домаршировали. Так...
    “Несколько минут Чирков простоял в оцепенении. Затем обхватил свою левую ногу. Вытащил зубами из подмётки гвоздь, который целую неделю язвил его стопу. Нацарапал этим гвоздём около таблички с дядиной фамилией короткое всеобъемлющее ругательство. Потом глубоко вздохнул, сатанински усмехнулся и зашагал неверной дорогой”.
    Да... Сильно... Как бы о моей “писательской” стезе: “нацарапал ругательство и зашагал неверной дорогой...”
    Я перевернул несколько страниц и набрёл на “Ариэль”:
    “Писатель взошел на крыльцо. Водрузил на колени пишущую машинку. Увидел чистый лист бумаги. Привычный страх охватил его”.
    Опять обо мне. Кстати, подошло бы и к моему “Артишоку”: “Советский турист взошёл на крыльцо. Водрузил на колени поднос с овощами. Увидел зелёный жирный артишок. Привычный страх охватил его”.
    А чем заканчивается “Игрушка”?
    “Ничего, — издали шептал Григорий Борисович, —потерпи. Лето все равно уже кончается”.
    Ай да Довлатов, ай да сукин сын! Я именно так и закончу свой рассказ про артишок: “Ничего, Шура, — шептал я себе, — потерпи. Лето всё равно уже кончается”.
    День клонился к исходу. Я закрыл свои новеллы и полез в дружественный холодильник. Размаха в нём не наблюдалось, но на лёгкий ланч достаточно.
    Лера ворвалась в квартиру так, словно за ней гнались три негра:
    — Быстрее собирайся, все уже там! — выпалила она с порога.
    — Где там?
    — У наших знакомых, Володи и Марины. У них сегодня небольшой литературный вечер.
    — А чего мне собираться? Я готов. Вот только новеллы свои на всякий случай в сумку брошу — и вперёд. Может, и покажу их там кому.
    И уже в машине поинтересовался:
    — Кстати, а кто выступать будет?
    — Юнна Мориц и Сергей Довлатов, — ответила Лера непринуждённо, так, будто она с ними регулярно, ну каждую пятницу, ходит в баню.
    — Кто-кто? Повтори ещё раз!
    — Юнна Мориц и Сергей Довлатов. Они сегодня приехали из Нью-Йорка почитать друзьям свои новые произведения. Володя знает Серёжу ещё по Ленинграду, вот они иногда и собираются.
    Это был шок. Познакомиться с кумиром! Да ещё и показать ему свои рукописи! Как нехорошо, что у меня ещё не вышло ни одной книги, а то бы подарил известному писателю свой сборник рассказов с надписью: “Сергею...”, нет: “Серёге Довлатову — от автора”, нет: “...от автора, единомышленника и ученика...”
    Машина плавно шла по зеркальному филадельфийскому асфальту, а мысли прыгали так, будто с Джорджиана драйв мы свернули в Ухабистый переулок.
    В просторной гостиной размашистого особняка собралось человек двадцать. По всему было видно, что такие вечера у них традиционны. Вино, лёгкие закуски.
    Однако меня ждало разочарование: Юнна Мориц приехала одна, без Довлатова. Из Нью-Йорка её привёз какой-то грузный мужик, который, войдя в комнату, бесцеремонно шлёпнулся на пол рядом с “президиумом”. Шофёр... По сути, это был литературный вечер только Мориц. Жаль. Ей я не могу показать свои произведения, ведь она не прозаик.
    “...Хорошо ходить конём, власть держать над полным залом, не дрожать над каждым днём — вот уж этого навалом,” — начала гостья.
    “Открываю глаза, кружатся в небе крыши, касатки, стрижи, сирени, стрекозы, лазурные мухи. Как же вставать не хочется!..” — продолжала делиться своими впечатлениями Юнна.
    — А что, если всё-таки подсунуть ей свои рукописи? —мелькнуло в голове. Но поэтесса, как бы прочла мои мысли:

“Смертельно — Музе докучать
Дурной восторженностью пылкой!
Молчит с презрительной ухмылкой,
Когда нам не о чем молчать,
И не намерена прощать
Витиеватость светской чуши
И, вздрогнув, затыкает уши —
И бесполезно в них кричать.
Вот перестанет освещать
Она таланты наши смыслом —
И свежее предстанет кислым, —
Тогда нам не о чем молчать...”

    Про мой “Артишок” сказано. “И свежее предстанет кислым...” Не овощ калифорнийский кислый, а проза моя дилетантская...
    Хотя — чу! Блеснула слабая надежда на телепатическую снисходительность:

“Ты наклоняешься вперёд
И твой подстрочник, нет, не врет,
В нём этот свет, а также тот,
И там, и тут — кофейня...”

    — восклицала Юнна Мориц, в упор глядя на сидящего перед ней начинающего литератора. И виртуальный погром моего творчества набрал новый импульс:

“Кавалер зубастеньких блондинок
И таких усатеньких брюнеток!
Что же зацепился твой ботинок
За живую проволоку веток?
Что ты мастеришь за облаками,
Журавлей разглядывая в щёлки?
Так ребёнки-нищенки веками
Барские разглядывают ёлки!
Вылезай-ка из небесной дырки
И ступай к котёнку в комнатёнку,
Потому что сразу после стирки
Я подамся в небо на подёнку...”

    Как бы: “Эх ты, прозаик хренов, вылезай-ка из небесной дырки...”
    Юнна пригубила стакан вина. Было очевидно, что ей нужен перерыв.
    — Серёжа, почитай что-нибудь! — обратился к шофёру кто-то из присутствующих.
    Что? Серёжа? Почитай? Боже праведный, да это же и есть Довлатов! Я просто никогда его не видел! Даже на фотографии! Книги — проглотил всё, что смог достать, голос — каждую неделю по “Бродвей 1775” на “Свободе” слышу... А как он выглядит — да откуда мне знать?
    Так вот он какой, мой кумир... Кавказская внешность, густая борода, чёрный обтягивающий свитер, потёртые джинсы. А взгляд цепкий, пронизывающий, но грустный...
    Писатель медленно поднялся, сел на стул рядом с Юнной Мориц, взял в руки свою книгу:
    — Ну что же, почитаю.
    И, почти не заглядывая в текст, начал:
    — Иногда меня посещают такие фантазии. Закончилась война. Америка капитулировала. Русские пришли в Нью-Йорк. Открыли здесь свою комендатуру.
    Пришлось им наконец решать, что делать с эмигрантами. С учеными, писателями, журналистами, которые занимались антисоветской деятельностью.
    Вызвал нас комендант и говорит:
    — Вы, наверное, ожидаете смертной казни? И вы ее действительно заслуживаете. Лично я собственными руками шлепнул бы вас у первого забора. Но это слишком дорогое удовольствие. Не могу я себе этого позволить! Кого я посажу на ваше место? Где я возьму других таких отчаянных прохвостов? Воспитывать их заново — мы не располагаем такими средствами. Это потребует слишком много времени и денег... Поэтому слушайте! Смирно, мять вашу за ногу! Ты, Куроедов, был советским философом. Затем стал антисоветским философом. Теперь опять будешь советским философом. Понял?
    — Слушаюсь! — отвечает Куроедов.
    — Ты, Левин, был советским писателем. Затем стал антисоветским писателем. Теперь опять будешь советским писателем. Ясно?
    — Слушаюсь! — отвечает Левин.
    — Ты, Далматов, был советским журналистом. Затем стал антисоветским журналистом. Теперь опять будешь советским журналистом. Не возражаешь?
    — Слушаюсь! — отвечает Далматов.
    — А сейчас, — говорит, — вон отсюда! И помните, что завтра на работу!
    Воцарилась небольшая пауза — эмигранты восприняли услышанное неоднозначно.
    — Серёжа, Вы оригинальны, — заметил кто-то из гостей.
    — Это от мамы, — парировал Довлатов, — она тоже была “не как все”. Вышла как-то мать на улицу. Льёт дождь. Зонтик остался дома. Бредёт она по лужам. Вдруг навстречу ей алкаш, тоже без зонтика. Кричит: “Мамаша! Мамаша! Что это они все под зонтиками, как дикари?!”
    — А мне многие Ваши рассказы нравятся, особенно анекдоты из “Соло на Ундервуде” — заметила пышная мадам, потягивая кока-колу.
    — У Ахматовой когда-то вышел сборник, — ответил писатель, — Миша Юпп повстречал ее и говорит: “Недавно прочел вашу книгу”. Затем добавил: “Многое понравилось”. Это “многое понравилось” Ахматова, говорят, вспоминала до смерти. Кстати этот, как вы изволили выразиться, анекдот, тоже из “Соло...”.
    — Сергей, а как Вы отличаете хорошего писателя от плохого? — задал вопрос старомодно одетый, похожий на Тургеньева, господин.
    Довлатов на секунду задумался, окинул мужчину лукавым взглядом и ответил:
    — По ленинградскому телевидению как-то демонстрировался боксёрский матч. Негр, черный как вакса, дрался с белокурым поляком. Диктор пояснил: “Негритянского боксёра вы можете отличить по светло-голубой каемке на трусах”. Вот так и я, хорошего писателя от плохого отличаю по светло-голубой каёмке на трусах.
    Публика засмеялась.
    — А трудно ли писать хорошую прозу? — не сдавался тот же господин.
    Довлатов положил ногу на ногу, почесал подбородок и слегка прищурил правый глаз. На его лице отразилась тень улыбки:
    — Писатель Чумандрин страдал запорами. В своей уборной он повесил транспарант: “Трудно — не означает: невозможно!” Так и с прозой. Сложное в литературе доступнее простого.
    — А сколько необходимо времени, чтобы написать небольшой рассказ? — спросил я, демонстративно перебирая на коленях свои рукописи и тем самым как бы намекая на творческую близость. Сергей внимательно на меня посмотрел:
    — Я был на третьем курсе ЛГУ. Зашёл по делу к Мануйлову. А он как раз принимает экзамены. Сидят первокурсники. На доске указана тема: “Образ лишнего человека у Пушкина”. Первокурсники строчат. Я беседую с Мануйловым. И вдруг он спрашивает: “Сколько необходимо времени, чтобы раскрыть эту тему?” — “Мне?” — “Вам.” — “Недели три. А что?” — “Так, — говорит Мануйлов, — интересно получается. Вам трёх недель достаточно. Мне трёх лет не хватило бы. А эти дураки за три часа всё напишут”.
    Если бы не та мягкость и доброта, с какой Довлатов это произнёс, я бы обиделся. Но, по-видимому, он обладал редчайшим даром, когда его слова, которые по природе своей должны вызывать у собеседника обиду, раздражение или неприязнь, наоборот, к его собственному удивлению, действуют совершенно обратным образом. Было такое ощущение, что обижаться на Довлатова всё равно, что обижаться на огромного симпатичного плюшевого медведя.
    — А как Вы относитесь к тому, что в литературу приходят люди других профессий? — не унимался я.
    Он ответил:
    — Можно благоговеть перед умом Толстого. Восхищаться изяществом Пушкина. Ценить нравственные поиски Достоевского. Юмор Гоголя. И так далее. Однако похожим быть хочется только на Чехова, который, как известно, был врачом. Главное — талант. Талант — это как похоть. Трудно утаить. Ещё труднее симулировать.
    — Все зайцы очень любят пословицу: “За двумя зайцами погонишься — ни одного не поймаешь!”, — вмешалась в разговор Юнна Мориц. — В литературе, да и вообще в искусстве, голого таланта мало. Нужно ещё и изящество. Но каждый это изящество понимает по-своему — например, мама одной моей знакомой пришла в ужас, когда её дочь бросила скрипку и окончательно выбрала виолончель. Она посчитала уродством для женщины играть на таком инструменте, который стоит между ног.
    — Бродский как-то сказал о книге Ефремова: “Как он решился перейти со второго абзаца на третий?” — продолжал Довлатов. — А один мой знакомый, загадочный религиозный деятель Лемкус, был ещё и писателем. Как-то он сотворил: “Розовый утренний закат напоминал грудь молоденькой девушки”. Говорю ему: “Гриша, опомнись. Какой же закат по утрам?!” “Разве это важно?” — откликнулся Лемкус.
    Или, вот, как у поэта Шестинского: “Она нахмурила свой узенький лобок...” А Андрей Седых как-то употребил такой оборот: “...Из храма вынесли огромный портрет богородицы...”
    — Тут я умолкаю, — закончил писатель, — потому что нам бы только обнаруживать везде смешное, унизительное, глупое и жалкое. Злословить и ругаться. Это грех.
    В тот вечер я свои рукописи Довлатову так и не показал. И вообще постеснялся к нему подойти. И не познакомился даже.
    Вероятно, он это оценил.
    Вернувшись домой, я упаковал свои новеллы в чемодан с твёрдым намерением никогда к ним больше не прикасаться. Прав был Довлатов: “Вон отсюда! И помни, что завтра на работу!” Это он мне такое напутствие дал в литературу.
    Семь лет я ничего ни писал. А когда мне снова попался томик Довлатова, я открыл его наугад, и прочитал первое, что бросилось в глаза:
    “Всю жизнь я дул в подзорную трубу и удивлялся, что нет музыки. А потом внимательно глядел в тромбон и удивлялся, что ни хрена не видно. Чего ты не пишешь? Всё равно не живёшь, так пиши. Мечтаешь о великом романе? Напиши его. Вряд ли тебе это удастся. Но сама попытка написать великий роман в моральном отношении равна великому роману”.

 

        Интеллигентный разговор в нудистском клубе

    Путешествие по Америке подходило к концу. На последние три дня меня и моего московского коллегу Игоря Конькова организаторы поездки “подселили” к нашей общей знакомой, обаятельной, улыбчивой брюнетке, тридцатичетырёхлетней Шарон Меддинг. Доктор Меддинг держала частную практику и преподавала психиатрию в лос-анжелесском университете.
    — Ребята, — как-то обратилась к нам Шарон, — через пару дней вы уезжаете. Что бы вы хотели напоследок? Вы уже всё здесь видели, даже не знаю, что вам ещё предложить.
    Мы с Игорем переглянулись. Уместна была фраза из анекдота про поручика Ржевского: “Господа! Молчать!!!” Она ещё спрашивает! Чего мы могли желать напоследок?
    Но неудобно как-то, знаете ли, перестройка всё-таки, Горбачёв, да и вообще, облико, как бы, морале.
    Но Игорь не растерялся:
    — Хочу, — говорит, — на нудистский пляж. У нас таких нет, желаю воспринять душой и телом, что это такое.
    — No problem, — ответила наша хозяйка. — Вообще-то у нас таких пляжей мало, в Америке это не очень принято, но миль за сорок отсюда один такой есть.
    — А ты с нами пойдёшь? — не унимался Игорь.
    — Почему бы и нет?
    — Шарон, — вступил в разговор я, — мы иностранцы, нас никто не знает, нам стыдно, наверное, не будет. Но ведь ты можешь встретить там соседа, почтальона или мало ли кого из знакомых. Это ничего?
    — Абсолютно не имеет значения. Те, кто туда пришли, предполагают, что могут встретить кого угодно, в том числе и меня.
    — А если тебя там увидит кто-то из твоих коллег, студентов, или, скажем, твой заведующий кафедрой?
    — Встреча с ними меня тоже не смущает, но вот кого я действительно не хотела бы видеть, так это пуэрториканцев. Их на этих пляжах много, и ведут они себя недостаточно прилично. Поэтому мы с вами, ребята, пойдём не на нудистский пляж, а в закрытый нудистский клуб. Я один такой знаю, у меня там подруга работает, по её рекомендации нас и пропустят.
    Клуб любителей демонстрировать первичные половые признаки явил собой огромную, обнесённую забором поляну. Там был бассейн, теннисные корты, массажные столы, библиотека и даже площадка для танцев, на которой разгорячённые эксгибиционисты отплясывали рок-н-ролл. Все были, естественно, как в раю, хотя полное отсутствие одежды не являлось обязательным условием пребывания по эту сторону забора — пару женщин, вероятно по особым причинам, были в нижней части купального гарнитура. Те, кого от молодецкого желания не спасал ни рок-н-ролл ни холодная вода, могли посетить комнату с одиноким диваном. На её двери красовалась надпись: “Для медитаций”, а внизу приписка от руки: “Дамы и господа! Подстилайте, пожалуйста, полотенце и медитируйте не дольше тридцати минут!” В переводе на русский язык: “Товарищи! Трахайтесь прилично и не устраивайте очередей!”
    Ну, это так, детали.
    Расположились, значит, мы втроём.
    Нет, не на диванчике. На полянке.
    Разделись.
    Легко сказать — разделись. Вы когда-либо выходили на улицу голым? Нет? Попробуйте, и узнаете, что мы с Игорем почувствовали в первые минуты. Но потихоньку оклемались — ведь вокруг все были “ню” — и дети, и их родители, и девушки, и бабушки и негры-массажисты. В общем — кайф. Загораем. Купаемся.
    И тут Шарон встречает коллегу по университету, которая тоже была с гостем — аспирантом из Швеции. Женщины стали болтать между собой о своих университетских склоках, а мы со шведом (кажется, его звали Нильс) остались, так сказать, наедине (Игорь играл в теннис).
    Нужно, значит, разговаривать.
    С чего в приличном обществе начинают беседу? Конечно, с погоды.
    Надо же — наши мнения совпали! — мы дружно отозвались о ней положительно. Исподволь стало возникать единство взглядов.
    О чём обычно голые мужчины беседуют дальше?
    Нет, ну что вы. Мы же джентльмены.
    — Вы откуда? — спросил Нильс.
    — Из Киева.
    — А я из Стокгольма.
    Наша сплоченность крепчала — мы оба прилетели с другого конца планеты, проживаем, можно сказать, по соседству. А что значит оказаться без штанов у чёрта на рогах и встретить там соседа! Между нами возникло чувство локтя. Ведь рядом друг!
    Осмелевший Нильс продолжал:
    — Не находите ли Вы, Александр, что эти янки полные идиоты?
    От неожиданного виража разговора моё лицо несколько деформировалось. Идиотами я американцев не находил, но не мог же я своим мнением взять вот так и разрушить единство наших взглядов. Перестройка всё-таки, Горбачёв, druzba.
    — И не говорите, — стараюсь ответить как можно более нейтрально, — ох уж эти техасцы-калифорнийцы, они прямо как дети, понимаешь, от них всего можно ожидать.
    — Ну что они придумали? — не унимался швед.
    — А что они придумали? — поинтересовался я.
    — Да понастроили тут нудистских клубов, заборов всяких. Тьфу!
    — Ну да, — говорю, — нудистских клубов, заборов всяких, понастроили, мать их так.
    Как я ни напрягал свой недюжий интеллект, но все же никак не мог понять куда он клонит. Если ему не нравится дух нудизма, то какого хрена он припёрся на эту поляну? Никто его силком сюда, полагаю, не тащил. К тому же в его лучезарных очах не читалось ни малейшей неловкости от пребывания среди дам с неприкрытой жопой.
    — А у вас в Советском Союзе есть нудистские клубы? — спросил Нильс.
    — Нету, — честно ответил я.
    — Так и у нас нет! Мы-то с Вами понимаем, что такое европейская цивилизация! Ведь это естественно — вышел на любой пляж, разделся догола, загорай, купайся, а у этих янки — заборы, пропуска! Ну не идиоты?
    — Ну да, заборы, пропуска, — бодро подхватил я.
    Так в варварской Америке два цивилизованных европейца нашли полное взаимопонимание.
    Перестройка как-никак.

       

                         Александр Стражный
                 
Рассказы доктора Шулявского


                     
         Где купить
   

                      Отзывы о книге   
                  _________________________________________________
      
Рассказы доктора Шулявского.  Содержание:  Приключения наших в Европе  Приключения наших в США   Эх альма, матер   Приколы заядлых врачей    Разнополые истории      И. о. том, и. о. сём

 

 
Александр Стражный
Авторская литературная страничка

Home   Об авторе   Психотерапия   Краткий обзор изданного   Нетрадиционная медицина  
Игры в болезнь   Менталитет   Рассказы   Храм Афродиты   Притчи   Афоризмы  
 Бестолковый словарь   Сказки   Отзывы читателей Статьи   Интервью   Пресса   TV  
Песни   Видеофильмы   Фотоальбом   Памяти отца   Гостевая книга   E-mail    
Homepage for Europe