Храм Афродиты
                                              роман-мистерия

                       Часть 2  Четыре канфара серебряных драхм        

     

1. Українська Правда

    Поезд № 8 Вена —-Киев простучал вдоль борщаговских девятиэтажек, обогнул "Караваевы дачи", сбросил скорость, за "Бермудским треугольником" вздохнул — и остановился у второго перрона центрального вокзала.
    Татьяна вышла из вагона. Надо же! Как за два года всё изменилось! Чистые, крытые платформы; вместо ободранных, казалось, навсегда впитавших дух ночного амбре переходов — опрятные, тихие эскалаторы. Светло, просторно — прям тебе Европа. А вместо безмолвного идола, что поверх голов пассажиров столько лет высматривал светлое будущее, — расписание отправления поездов: Прага, Берлин, Париж... Вот уж символично!
    Но запах всё же остался. Не бомжацкий. Обыкновенный запах немытого тела. Люди не любят мыться, только стесняются в этом признаться. Так это там стесняются, потому и моются. Лицемеры! А у нас не стесняются. И не моются. Хотя одеты хорошо. И сумки импортные. Но лица... лица... Как из магазина сэконд хэнд.
    Потащив за собой, как ослика, сумку, девушка вышла на привокзальную площадь. Вот он, Киев! Макдональдс, обмен валют, щиты с рекламой... Её взгляд пролетел вдоль улицы Коминтерна и уткнулся в бульвар Шевченко: на своём обычном месте гарцевал похожий на Дон Кихота красноармеец.
    Татьяна глянула на стоянку такси. Машин стояла целая вереница — но ни в одной из них почему-то водителя не было. Однако её тут же окружили какие-то потёртые личности:
   — Такси, такси, недорого.
   — Так, девушка, куда ехать?
   — Подол, Константиновская.
   — Идёмте.
   — Сколько?
   — А сколько вы дадите?
    Вопрос неприятно резанул слух.
   — Я не понимаю, что значит — сколько дадите? Я привыкла ездить по счётчику.
   — Вы что, нездешняя? — вежливо поинтересовался таксист и от его "вежливости" стало не по себе. — Как для вас — пятьдесят.
   — Чего пятьдесят?
   — Мы берём любую валюту.
   — Спасибо, не нужно.
   — Да гривен, гривен! — успокоил зазывала.
    Но ехать на такси всё равно расхотелось. Таня домой приехала на меро.
    Дверь открыла мама:
   — Танечка! Господи, приехала! А мы тебя только вечером ждали! Чего ж не позвонила? Мы бы тебя встретили.
   — Сюрприз!
   — А загорела, загорела-то как! Ну, это же надо...
   — Как вы?
   — Да ничего, живём, слава богу. Лизонька! Иди скорее сюда! Мама приехала!
    Трёхлетняя девочка испуганно выглянула из-под стола, тут же спряталась и выползла оттуда вперёд попой.
   — Боже! Выросли мы как! — Таня схватила дочку на руки.— Солнышко моё, как я за тобой соскучилась! Бабушку слушала? Кушать не любит? Ну, ничего, ничего...
   — А я в садик хожу! — отрапортовала Лиза.
   — Да? И как тебе там, нравится?
   — Нравится, только Вовка дерётся...
   — Больно дерётся?
   — Нет, не больно.
   — Ну, это он к тебе заигрывает.
   — А что такое "заигрывает"?
   — Играет.
   — Нет, мы в зоопарк играем. Я там обезьяной живу.
   — А Вовка кто, тигр?
   — Нет, он обезьяноед, он меня ловил.
   — И как, поймал?
   — Я убежала.
   — А я догадывалась, что ты обезьянка, вот, и подружку тебе из Италии привезла, — Татьяна открыла сумку и вытащила оттуда плюшевую в ярком платьице обезьяну.
    Девочка схватила игрушку, повертела её в руках и стащила с неё платье.
   — А ей холодно не будет?
   — Нет, она зоопаркная.
    Зазвонил телефон.
   — Таня, это тебя.
   — Меня?? Кто?
   — Оксанина мама. Она уже несколько раз тебя спрашивала. С Ксюшей что-то случилось.
    Девушка сняла трубку:
   — Алё! Да, Евгения Максимовна, приехала, только что... Как пропала?.. Нет, не в курсе... А в театре что говорят?.. Странно... Нет, мы с ней в Вене не встречались... Ну, вы не переживайте, это в её стиле... Что?.. Даже представить себе не могу... хорошо... я вам перезвоню... хорошо, Евгения Максимовна, хорошо... постараюсь... до свидания.
    Татьяна положила трубку.
   — Ксюша исчезла. В Вене. Ночью вышла из гостиницы и не вернулась.
   — Батюшки! Когда?
   — Евгения Максимовна говорит — в пятницу, после спектакля. Сегодня что, понедельник? Так...
   — Танечка, ты же ехала через Вену?
   — Да. Но мы с ней там не встречались.
   — Господи... Эта Ксюша... вечно с ней какие-то истории...
   — Наверное, действительно что-то случилось. Если бы она собиралась там остаться, она бы мне написала.
   — А когда от неё было последнее письмо?
   — Когда? Сейчас посмотрю...
    Таня полезла в ещё не распакованный чемодан, вытащила оттуда небольшую чёрную сумочку с надписью "Gucci Rush", открыла её, выложила оттуда помаду, пудру, духи и, наконец, пачку стянутых резинкой для волос конвертов.
   — Так... вот... последнее... отправлено... чёрт, по штемпелю не разберёшь...
    Татьяна развернула письмо и пробежала его глазами:
    Через неделю едем в Вену... будем выступать в Национальной опере... везём "Кармину Бурану"... у меня роль любимой девушки ангела... обещают банкет с австрийским премьер-министром и министром иностранных дел Украины... в Киев возвращаемся второго июня.
    — Мама, сегодня у нас третье?
    — Да, доченька.
    Девушка бросила взгляд на последнюю строчку:
      Танька! Приедешь — сразу позвони! Я за тобой ужасно соскучилась! сразу позвони! Я за тобой ужасно соскучилась!
    — Мам, в Вене она оставаться не собиралась. Похоже, действительно что-то случилось...
    Из того же конверта Таня достала фотографию: на ней была изображена Оксана рядом с каким-то мужчиной — лет тридцати пяти, может быть, сорока. Строгая причёска, серьёзное лицо, жёсткий взгляд... На обратной стороне размашистым почерком и почему-то карандашом было написано: "Это Андрей, замминистра иностранных дел Украины".
    Татьяна протянула фотографию маме:
   — Мам, ты этого человека когда-нибудь видела?
    Женщина надела очки и внимательно посмотрела на снимок:
   — Нет, доченька, не видела. А кто он?
   — Замминистра иностранных дел Украины. Может, где по телевизору или в газетах встречала?
    Мама глянула ещё раз.
   — Красивый мужчина... Нет, если бы где увидела — запомнила бы. Зачем он тебе?
   — Если Ксюша завтра не объявится, попробую его вычислить. Может, он сможет помочь. Хотя бы дать запрос в Интерпол. Он, наверное, в курсе, как это делается. Только надо как-то узнать его фамилию.
   — Погоди.
    Мама принесла кипу газет.
   — Глянь, может где мелькнёт.
    Таня развернула сначала одну из газет. В глаза бросилась карикатура: президент Украины сидит в луже и говорит свинье: "Опозиційна преса геть зіпсувала мій європейський імідж!"
    В другой газете на первой странице красовалась фотография: тот же президент, в тюремной робе, небритый, с папиросиной в зубах. Надпись гласила: "Пахан Україны".
   — Боже, мама, что у вас здесь происходит?
   — Как что? В Европу идём, доченька.
   — Так?
   — А по-другому не умеем. Вот президент вызвался нас туда привести. Как Моисей народ Израиля в Иудею.
    Таня отложила газету.
   — Да, весёлая у вас пресса... итальянцам такая не снилась. Дай что-нибудь нормальное.
   — У нас, доченька, всё нормальное — и пресса, и пенсия, и правительство. Глянь здесь, — она протянула газету, — может найдёшь этого замминистра.
    Татьяна пробежала глазами статью:

2. Чёрный Audi с затемнёнными стёклами

    Генри глянул на небо: над восточной окраиной города шёл на посадку пассажирский "Боинг" с сине-жёлтыми полосами и надписью на фюзеляже: AIR UKRAINE. Самолёт сделал полукруг... снизился... прицелился к взлётно-посадочной полосе... и скрылся из виду.
    Журналист провёл взглядом самолёт и сел за столик уличного кафе. Он заказал чашечку кофе и по привычке стал рассматривать лица. "Вот туристы — беззаботные, кукольные: интересно, как они выглядят дома? Наверное, так же, как эти австрийцы справа — колючие, похожие на ежей. Лица, лица... И всё-таки не лица. Маски. И что меня держит в этой стране? Работа? Пожалуй... Друзья? Нет здесь ни у кого друзей... Город? Конечно, только без моря скучно. А что если махнуть в Италию? Там море всюду, да и женщины не то, что эти — как же её звали? Ту, на пляже? В Тирении? Ах да, я же у неё не спросил..."
    Мысли прервал звон колоколов.
    Генри выпил кофе и пошёл в студию. Сегодня он решил прогуляться.
    На его рабочем столе скопилась целая горка бумаг — счета, проспекты, рейтинги... О! Однако... Его последнюю передачу купили немцы, итальянцы, венгры — RTL, Roi Uno, Duna-TV и даже русский НТВ-International!
    Генри пододвинул поближе телефон и набрал номер:
   — Алло! Джо? Привет.
   — Бонжёрно, Энрико!
   — Ты чего так быстро слинял из Зальцбурга?
   — Так у тебя в холодильнике не было пиво — я пошёл в ристоранте и заблудился.
   — И перед тем, как заблудиться, бросил в почтовый ящик ключи?
   — Энрико, порко путано, не засоряй мне белое вещество. Чего звонишь?
   — Хочу сказать, что австрийский народ жаждет тебя снова.
   — Итальянский тоже.
   — У вас уже показывали?
   — Анонс по первому каналу.
   — И итальянцам не терпится насладиться твоими птичками?
   — Нет, им не терпится снова насладиться моей задницей. Телефон мне говорит: "Джованни, ты не психопато гениале, а скандале генитале!"
   — Ладно, слушай, если в следующей передаче с твоими птичками будет танцевать балерина, ты как, не против?
   — Оксана?
   — Да... Откуда ты знаешь её имя?
   — Ты сам мне о ней говорил.
   — Когда?
   — Когда давал ключи: "Не удивляйся, если встретишь в моём аппартаменто нимфу".
   — Ах, да-да. Но как эту нимфу зовут, я ведь тебе не говорил?
   — Энрико, прочисть меморию! Рекомендую спиртом. А балерина — пусть танцует. У тебя всё?
   — Да.
   — Тогда салют твоей птичке!
    Генри положил трубку. Запищал селектор.
   — Гер О'Брайт? Эльвира. Зайди, пожалуйста.
   — Эльвира, почему "Гер О'Брайт"? У тебя что, плохое настроение?
   — Хорошо, мистер Генри, зайди, пожалуйста.
    "Бедная Эльвира! Похоже, не с той ноги встала. А может, не на ту ногу легла?" — подумал журналист и представил коллегу обнажённой. Она смутилась и быстро набросила на голое тело халат. 
    Генри зашёл в кабинет главного режиссёра.
   — Генри, поздравляю! Знаешь, какой у нас рейтинг?
   — Твой — не знаю, а у меня — четыре тысячи.
   — Четыре тысячи?
   — В месяц. Это моя зарплата.
   — Тебя не устраивает?
   — Как сказать, как сказать... Я бы предпочёл шесть.
   — Однако! Недаром говорят: "Каждый человек знает себе цену, но это не значит, что он не станет торговаться". Видишь ли, дорогой, мы — канал государственный, и зарплата у нас государственная.
   — Так давай свалим, к чёрту, в частный.
   — С пустыми руками? Наш брэнд — собственность ORF. Единственное, что могу предложить, — поговорю с Вальднером, чтобы он набросил тебе тысчонку.
   — Две.
   — Ты что, с ума сошёл?
   — Причём гениально.
   — Столько, мой дорогой, требовать нельзя.
   — Почему?
   — Съедят.
   — Ты случайно не в курсе, сколько мы сняли на рекламе?
   — Какая разница? Фишка в том, что все здесь считают себя гениальными. В глубине души, конечно, догадываясь, что они собой представляют. И им важно, чтобы с ними работали такие же дутые гении, с которыми они на равных. А ты — лишнее напоминание об их инвалидности. Ты и твоя зарплата. Она и так в два раза выше, чем у других. Инвалиды, мистер О'Брайт, агрессивны.
   — Что ты предлагаешь? Гнать в эфир туфту?
   — Я предлагаю вести себя осторожно.
   — Ладно, согласен на пять тысяч. И премию.
   — Какую премию?
    Генри подошёл к режиссёру и заговорчески шепнул ей на ухо:
   — Ночь с тобой.
    Эльвира легонько стукнула его по лбу.
   — В Америке, знаешь, что бывает за такие намёки?
   — Знаю. Поэтому и сбежал оттуда.
   — Только поэтому?
   — Не только. Ладно, зачем вызывала?
   — Хотела обсудить следующую передачу.
   — А что её обсуждать — на июль материал готов, в августе — отпуск, в сентябре продолжение птичек Дель Пьерро, мы ведь уже говорили на эту тему.
   — А если твой итальянец снова пропьёт эфир? Для страховки нужно ещё что-то. И даже если передача будет с ним, одного его уже маловато.
   — С ним будет балерина.
   — Какая балерина? Та, о которой ты щебетал после передачи? Она что, всемирная знаменитость?
   — Пока нет.
   — Ты не боишься, что из-за неё наш рейтинг полетит к чёртовой матери?
   — То же самое ты мне говорила по поводу итальянца.
   — Генри, твоя балерина — это риск.
   — И что ты предлагаешь?
   — Есть парочка идей...
   — Например?
   — Например, такой сюжетик: сейчас в Мюнхене готовится к постановке опера, которую спеть невозможно.
   — Что значит невозможно?
   — А то: в ней нет ни мелодий, ни арий, ни дуэтов, ни всего того, что должно быть в опере. Каждый из артистов поёт бессмысленный набор звуков. Но на сцене, когда они вместе, бессмыслица превращается в музыку. Это какая то фантастика! Как будто присутствуешь на шабаше, где гармония рождается прямо из хаоса!
   — Интересно...
   — Премьера через месяц. Думаю, нужно перехватить право съёмки.
   — Поговори с Вальднером. Ещё что?
   — Глянь на эти фотографии.
   — Картины какие-то.
   — Знаешь, чем они написаны?
   — Похоже, рыбьей чешуёй.
   — Нет, свечами.
   — Какими свечами?
   — Парафином, капающим с разноцветных свечек.
   — Надо же... Как запасной вариант, может пойти.
   — Ещё есть что-то?
   — Да. Только не падай.
    Эльвира включила видеомагнитофон. На экране появилось изображение мужчины и женщины. Они сидели за столиком друг против друга и о чём-то разговаривали. В какой-то момент женщина схватила конфету и бросила её в собеседника. Тот попытался увернуться, но конфета попала ему прямо в лоб, исчезла в голове и вылетела из затылка. Мужчина обернулся, глянул на лежащую на полу конфету и рассмеялся.
    Эльвира выключила магнитофон.
   — Ну как?
   — Банальный монтаж.
   — В том-то и дело, что нет. Всё снято в реальном времени.
   — Тогда это галлюцинация.
   — Хо!
   — Они что, действительно во время съёмки сидели друг против друга?
   — А вот в том-то и главное: во время съёмки мужчина был в Японии, а женщина — в Австралии. Их снимали в одно и то же время, а изображение передавали по Интернету.
   — Эльвир, я в курсе, что такое Интернет. Так не бывает.
   — Уже бывает. Фокус в том, что съёмка проводилась не одной камерой, а одновременно сорока шестью. За счёт этого получилось объёмное изображение, которому не нужен монитор — картинку легко спроецировать просто в воздух. И мужчина, и женщина видели друг друга, как будто они сидят в одной комнате, хотя в реальности они находились на разных материках.
   — Круто! И кто это придумал?
   — Один сумасшедший, который утверждает, что через пару лет телевизоры станут не нужны: дикторы будут читать новости, сидя в вашем любимом кресле, а действие фильма — происходить непосредственно в вашей квартире.
   — И герои фильма будут заниматься любовью непосредственно в моей постели.
   — У тебя одно на уме, — засмеялась Эльвира. — Раз так, почитай на досуге, — она развернула газету и протянула её Генри. — Мне кажется, тебя это заинтересует.
    Генри бросил взгляд на заголовок статьи: "ХРАМ АФРОДИТЫ".
   — Статейка так себе, — уточнила режиссёр, — но тема интересная.
   — О чём?
   — О каком-то то ли частном клубе, то ли элитаарном публичном доме, где в качестве "девочки" может попробовать себя любая женщина.
   — И где это?
   — У нас в Зальцбурге.
   — Ты уже пробовала?
    Эльвира покраснела.
   — Это... не для меня.
   — А я бы на твоём месте всё же попробовал. Ну, пока!
   — Чао.
    Журналист вышел на улицу. Зальцбург сиял — похоже, жизнь городу, как никогда, нравилась.
    Генри зашёл в супермаркет, купил пиво, яблоки, ветчину, сыр, а в отделе электроники — мобильный телефон.
    Возле дома глянул на стоянку — его "Arcadia" беззаботно спала. Рядом с ней пребывал её давний ухажёр — зелёный "Mersedes", а за ним незнакомец — чёрный "Audi" с затемнёнными стёклами и голубыми дипломатическими номерами. В салоне автомобиля кто-то сидел.
    Генри присмотрелся...
    Ему показалось, что за рулём сидел тот тип, который вырос между ним и Оксаной тогда в Вене у служебного выхода из театра... Тот ли? Рассмотреть лицо было трудно...
    Генри прошёл мимо.
    Вошёл в квартиру — Оксаны дома не было.
    Журналист подсыпал корм попугаю, сел в кресло, раскурил трубку, достал из сумки газету и развернул её на странице со статьёй, что подбросила ему режиссёр.

ХРАМ АФРОДИТЫ

    Стукнула входная дверь, и из прихожей раздался голос Оксаны:
   — Ген! Ты дома?
   — Да, недавно пришёл.
    Девушка вошла в комнату, швырнула на диван сумочку, плюхнулась в кресло и вытащила сигарету.
   — Как я устала...
   — Где была?
   — В студии Циммермана. Слушай, там такой клёвый зал!
   — И чего там было?
   — Как чего? Обычный балетный класс.
   — Что-то репетировали?
   — Нет, балетный класс — это не репетиции, это так, для поддержки формы.
   — Позы оттачивали?
   — Позы, Гена, в Кама-сутре, а в балете — плие, тандю-батманы, жете.
   — Это как?
   — Ну, как, как... Плие — полуприсев, ножки согнуты, коленки чуть в сторону. Тандю-батман — ноги закрыты, одна в сторону. Жете — то же самое, но в воздухе на тридцать пять градусов. Приди посмотри как-нибудь, если тебе это интересно.
   — Как-нибудь. Ну и как Циммерман?
   — Да чёрт его знает... Вроде хореограф он неплохой, но чего-то в нём не хватает. Хотя... так сразу делать выводы трудно. Ладно, это всё фигня. Ты знаешь, я для твоей передачи решила взять "Болеро" Равеля. Помнишь мелодию? Там начинается с барабанов: та - тададада - тададада - та-да-да-да-да-да-да-да-да-да — затем громче — та - тададада - тададада - та-да-да-да-да-да-да-да-да-да — ещё громче — та - тададада - тададада - та-да-да-да-да-да-да-да-да-да... Ну, и так далее. Как ты думаешь, твой Джованни сможет это обработать для птичек?
   — Разве что для дятла. А почему именно "Болеро"?
   — Да ты что?! Там можно такого навертеть — телезрители с кресел попадают.
   — "Болеро" та "Болеро". Тебе решать.
   — А что это ты читаешь?
   — Газетку.
   — И чего пишут?
   — Клуб для вас в Зальцбурге открыли.
   — Для кого это — для вас?
   — Для женщин, ищущих любви и ласки.
   — Интересно... Публичный дом, что ли?
   — А чёрт его знает. Если интересует — вон телефон, позвони.
   — На фиг он мне? Не-е, я как-то без клубов обойдусь, — девушка докурила сигарету. — Пойду хлебну водички. Тебе принести?
   — Спасибо, не нужно.
    Оксана вышла на кухню — журналист открыл её сумочку и сунул туда мобильный телефон.
    Девушка вошла в комнату и плюхнулась в кресло.
   — Оксан, у тебя тушь размазана.
   — Где?
    Она схватила сумку, вытащила из неё косметичку и глянула в зеркальце.
   — Да, немного, — телефон она не заметила. — Пойду смою, заодно и душ приму, — и вместе с сумочкой отправилась в ванную.
    Оттуда раздался шум воды. Генри набрал номер: было слышно, как за дверью запищал мобильник. Телефон всё пищал и пищал, но Оксана на него не реагировала. Или не слышала.
    Генри нажал кнопку сброса и снова набрал тот же номер.
    Шум воды смолк, телефон продолжал пищать.
   — Алё!? — раздалось в трубке.
   — Entschuldigen Sie bitte, — Генри скопировал голос премьер-министра Австрии, — Ich mochte spreche mit freulen Oksana.
    Гостья молчала. Даже не было слышно, как она дышит.
   — Was?
   — Ich habe eine Frage.
   — Bitte... — прошептала девушка.
   — Как вы себя чувствуете в ванной? 
    И тут раздался её крик:
   — Гена! Атас!!!
    Девушка вышибла дверь и влетела в комнату. Она была совершенно голая.
   — Гена! Атас! — прогорланил попугай.
   — Это что, мне??! — в вытянутой руке Оксана держала телефон.
   — Тебе.
   — Йа-а-а-а! — завопила гостья, бросилась на Генри, повисла у него на шее, сбила с ног, и они оба грохнулись на пол.
    Генри подмял под себя девушку... крепко стиснул её тельце... и впился в её губы.
    Комната поплыла...
    Девушка приоткрыла ротик... позволила языку Генри добраться до своего... сжала ручки на плечах журналиста... затем легонько похлопала его по спине:
   — Гена... Ге-на! До Праздника руками не трогать! Был такой уговор?
    Она перекатила Генри на спину и оказалась сверху.
   — Геночка! А чего это ты вдруг решил подарить мне телефон? Чтобы меня можно было вызвонить если я захочу у кого-нибудь остаться на ночь?
   — Чтобы я мог тебе сообщить, что остаюсь у кого-то на ночь.
    Оксана улыбнулась.
   — О'кей... Закрой глазки, я оденусь.
   — И мы немного потренируемся?
   — Чему?
   — Спускаться к Празднику.
   — Спус-кать-ся-к-Празд-ни-ку... — по слогам повторила девушка.
    Спросить о том типе в чёрном "Audi" Генри пока не решился.

3. В пансионе доктора Штерна

    На следующий день, как только Оксана ушла оттачивать свои плие, тандю-батманы и жете, Генри позвонил по телефону 38-42-45.
   — Психологический центр, — мягко ответил женский голос.
   — Добрый день. Извините, я, кажется, неправильно набрал номер... Это 38-42-45?
   — Да, это наш телефон.
   — Но...
   — Вы его взяли из газеты?
   — Из статьи "Храм Афродиты".
   — В этой статье всё напутано. Если вам нужна девочка — это не к нам.
   — Значит, вы не "Клуб одиноких сердец"?
   — У нас Центр развития личности.
   — А! Это интересно! И как я могу развить у вас свою личность?
   — Нужно записаться к психологу.
   — Гм... Видите ли, я журналист, хотел бы собрать о вас материал.
   — О нет. После той статьи доктор Штерн велел всех журналистов, извините, гнать к чёртовой матери. Так что ничем не могу вам помочь.
   — Минуточку! Меня зовут Генри О'Брайт. Это имя вам знакомо?
   — Конечно. Это вы? Очень приятно... Подождите, я переговорю с гером Штерном.
    Трубка щёлкнула... и через какое-то время ожила снова:
   — Приезжайте. Вильгельмштрассе 34, гостиница "Гейдельберг".
    Неброская вывеска Hotel Heidelberg находилась над входом в старинное трёхэтажное здание, все окна которого, несмотря на яркий день, были зашторены.
    Генри припарковал "Аркадию" в подземном гараже и прямо иоттуда на лифте поднялся в вестибюль.
    Справа, немного наискосок, он увидел стойку портье, а перед ней — неприметную дверь с табличкой "Психологический центр". Журналист обратил внимание, что от этой двери не было видно портье и, соответственно, портье не видел тех, кто в эту дверь входит.
    Генри нажал кнопку звонка — дверь открылась и впустила его в небольшую уютную прихожую. Изящные кресла, тихая музыка, цветы... И несколько дверей в неизвестность. В углу стоял стол, за которым сидела женщина лет тридцати, в стильном деловом костюме.
   — Добрый день! — обратился к ней Генри. — Я вам полчаса назад звонил.
   — Да-да, мистер О'Брайт, минуточку, — секретарша (Генри узнал её по голосу) скрылась за дверью и вскоре показалась снова: — Прошу.
    Комната, в которую она впустила журналиста, оказалась не совсем обычным деловым кабинетом: везде висели картины старых мастеров. Конечно, это были копии. Генри узнал некоторые из них: "Венеру" Лукаса Кранаха Старшего, "Прекрасную одалистку" Энгра, "Графиню дель Каприо" Гойи, "Весну" Боттичелли. Однако, было во всех этих картинах что-то странное: везде была изображена одна и та же женщина. Не похожая, а именно одна и та же.
    На стене тикали часы. Шли они неправильно, но и не стояли — секундная стрелка двигалась в обратную сторону.
    Под часами висел календарь, а на нём дата: 11 день месяца Таргелиона 3-го года 69-ой Олимпиады.
    С календаря Генри перевёл взгляд на склонившегося над письменным столом мужчину.
   — Секундочку, присаживайтесь! — бросил тот, не поднимая головы и продолжая что-то сосредоточенно писать.
    Журналист сел и стал рассматривать картину напротив: полуобнажённая светловолосая девушка склонилась над спящим юношей и вот-вот вонзит в его тело кинжал. Под картиной была надпись: "Викария Ольвийская на Празднике Трёх Богинь".
    Хозяин кабинета вышел из-за стола. На вид ему было около пятидесяти, может, чуть больше. Невысокого роста, курчавые с проседью волосы, острая бородка, щёгольские усы, живой, цепкий взгляд.
   — Доктор Штерн! — протянул он руку.
   — Генри О'Брайт.
   — Да, да, я смотрю ваши передачи, очень, очень занятно, — сказал он, усаживаясь напротив, — но если вы пришли за сюжетом, должен вас разочаровать: у нас обычный психологический центр.
   — Однако, судя по газетной статье, вы используете не совсем обычные методы.
   — Глупая статья. Я наслышан об этой Кляйн. Для неё главное — выпустить жареную утку. Кстати, какая цель вашего визита?
   — Как журналиста меня интересует всё, назовём это так, гениально необычное. Ну и, может быть, я попрошу у вас совета лично для себя.
   — В чём проблема?
   — Я недавно обнаружил... что ревнив. Хотя, нет, ревнивым я был всегда, только в этом сам себе не признавался.
   — Вам это мешает?
   — Конечно. Иногда я ревную даже тех женщин, которые мне не принадлежат. Но сначала, господин Штерн, не будете ли вы любезны вкратце рассказать о вашем центре?
   — С удовольствием. Как я уже сказал, у нас обычный психологический центр. Мы консультируем как женщин, так и мужчин. Однако большинство наших пациентов всё же женщины. Вероятно, они более любопытны. Или у них просто больше времени. Наши психологи используют обычные методы терапии — психоанализ, нейро-лингвистическое программирование, визуализацию, собственно, всё, что существует в психологии. Но, как заметил в своё время Фрейд, большинство неврозов возникает на почве половой дисгармонии. Именно половой. Поэтому, если есть показания, мы в том числе используем и так называемую сексуальную терапию, но не как самоцель, а как один из эффективных инструментов лечения, естественно, получив у пациента на это согласие и предварительно объяснив, зачем ему это нужно.
   — Сеансы проводят ваши психологи?
   — Обычные — да, сексуальные — нет.
   — А кто же?
   — Добровольцы, прошедшие у нас специальный психологический тренинг.
   — Интересно, интересно... Скажите, доктор, а какие женщины к вам приходят?
   — Самые обыкновенные.
   — Но, вероятно, не совсем как бы сексуально удовлетворённые?
   — За сексуальным удовлетворением женщина пойдёт в ближайший бар. К нам же — за душевным равновесием. Посудите сами, что собой представляет современная женщина? Свободное, равноправное во всех отношениях существо? Красивые слова. Она — кухонный комбайн, стиральная машина, пылесос, кукла для детей и для мужа. Всеми силами она пытается себя убедить, что жизнь не так уж и плоха — ведь бывает и хуже. В конце концов, что ещё нужно? Любимые дети, дом, супруг... У неё всегда найдётся две-три подружки, которые никак не могут найти себе мужа, втайне ей завидуют и никогда не поверят, что и в браке женщина одинока. И ей нет-нет да и начнёт нашептывать бесик: "И это всё? И так пройдёт вся жизнь?"
   — И она приходит к вам?
   — Нет, сначала впадает в депрессию. Она смутно догадывается, в чём причина её депрессии, однако боится назвать вещи своими именами. Даже самой себе.
   — И эта причина заключается в..?
   — В отсутствии праздника. Того, к которому всегда стремится её душа. И имя этому празднику — Любовь. То чувство, которое ей уже не может дать муж и которое она находит в адюльтере.
   — Вот как?
   — Находит и снова становится двадцатилетней.
   — Почему именно двадцатилетней?
   — Принято считать, что женщина свободна до того, как выйдет замуж. На самом деле она свободна до 21 - 22 лет. После — начинает вить гнездо: выстраивает самцов в некий коридор, изгоняет оттуда неблагонадёжных — поэтов, романтиков, прочий сброд и оставляет там того, кто, по её мнению, принесёт в гнездо больше веточек. И тем самым теряет способность к любви. Общество заблуждается, счмтая, что, выходя замуж, женщина между свободой и рабством выбирает рабство. Отнюдь! Выйдя замуж, она снова становится свободной! Ведь ей больше не нужно оценивать мужчин по коридорно-гнездовым признакам.
   — А если разведётся?
   — То тут же свою свободу теряет — опять начинает загонять мужчин в коридор селекции.
   — О'кей. Доктор, правильно ли я вас понял: вы считаете, что женщин, кому никого, кроме мужа, не нужно, не существует?
   — Что вы! "Я люблю только мужа", — говорят многие. Не исключено, что часть из них в это искренне верит. И замечательно: раз они придумали себе такую религию — на здоровье. Однако при этом большинство женщин добавляет: "...если бы он был ещё и..." — и начинают прививать своим мужьям некие качества, подмеченные у других мужчин. А муж прививаться не хочет. И она бессознательно начинает искать эти качества в других мужчинах — нечто, чего не может дать ей муж. Женщина всегда стремится к совершенству. А изменить себя к лучшему она может только под влиянием мужчины. Но мужу-то её душевные метания, как говориться, "до лампочки". И женщина начинает искать друга. Разумеется, только собеседника, не более. И — рано или поздно попадает в сети адюльтера. Женщине зачастую любовник не нужен, но она идёт на секс с другом, так как не хочет его потерять. Или же она чувствует, что без интимных отношений на стороне она превратится в амёбу, или в стерву, и так отравит жизнь мужу — мало не покажется.
   — Сознательно идёт на адюльтер и тем самым ставит под угрозу брак?
   — Как раз наоборот! Связь женщины на стороне брак укрепляет!
   — Мне кажется, ваши взгляды достаточно архаичны.
   — Отнюдь! Древние народы, находящиеся, как это ни парадоксально, на более высоком уровне культуры, понимали женщину гораздо лучше нас и решали сию проблему разными способами: в Индии довольно часто отмечались да и сейчас отмечаются случаи, когда женщина на время оставляет мужа и уходит в храм, чтобы в рамках религиозного ритуала отдаться там посетителям. В Палестине несколько дней в году женщина имела право провести где ей заблагорассудится. И она приходила к священной горе, где в тени дубов её ждали те, о ком она мечтала. Древние греки время от времени устраивали оргии, в которых могли принимать участие все, в том числе и замужние женщины. А сейчас? Сейчас общество повесило на женщину большой амбарный замок с надписью "Мораль". Но мораль — это сознание. А у женщины доминирует не сознание, а то, что глубже — чувственность! И ещё глубже — секс! Как у античных богинь. Для них мораль не имела значения. Мораль — чисто человеческая выдумка. Боги свободны. А ведь любая женщина — богиня! Вы думаете, существует женщина, которая не мечтает переспать с тем, кто ей нравится? О мужчинах я и не говорю. С точки зрения морали все мы аморальны! Мораль — кому она нужна? Женщине? Нет, только её мужу, хозяину стада одной овцы. И у женщины, соблюдающей правила морали, остаётся два выхода — или погрязнуть в серости быта, или биться бабочкой о стекло, не замечая открытую форточку. Но, оказывается, есть другая мораль — гораздо выше той, что навязывает общество.
   — И эта мораль — сексуальная свобода?
   — Нет, конечно. Эта мораль — душевная свобода. Женщине ведь "чистого" секса недостаточно. Для неё главное — любовь. Любовь и счастье. Кроме того, она обделена двумя факторами — вниманием и прикосновением. Мужья их долго не гладят и мало с ними разговаривают. А для женщины важно, чтобы её понимали. Поэтому к нам приходят не ради секса, а чтобы найти интеллигентного человека, собеседника, друга. Но беседа между двумя взаимно привлекательными людьми сама по себе есть акт эротический. Или псевдоэротический, как вам угодно. В этом случае получается как бы прелюдия здесь, а всё остальное — с мужем.
   — Тем не менее, женщине ничего не мешает с вашим интеллигентным человеком переспать, не так ли?
   — Отказ от запретного плода не сулит райской жизни.
   — Вы сознательно толкаете её на измену?
   — Те, кто к нам пришёл, внутренне давно готовы к тому, что вы так пафосно зовёте изменой. Мы женщину никуда не толкаем — она сама выбирает быть или не быть ей верной супругу, которого она скорее всего давно не любит. А ведь когда не любишь — так это и не измена вовсе. Не так ли? Если женщина чувствует, что ей любовник не нужен, неужели вы думаете, что мы её будем переубеждать? А если нужен... Мудрая жена всегда найдёт золотую средину между верностью и ветреностью. Нет, к измене мы женщину не подталкиваем. Мы её учим любить, ловить искру, мгновенье, которое, возможно, так и останется вспышкой, а возможно, перерастёт в согревающий душу костёр. Кстати, прежде всего мы её учим любить своего мужа.
   — То, что вы, доктор, говорите далеко не бесспорно.
   — Эта тема всегда будет спорной.
   — Скажите, гер Штерн, а как женщины вас находят?
   — Как правило, через подруг.
   — А мужчины?
   — По-разному. Чаще всего их приводят сами женщины, некоторые приходят как пациенты — мужчины ведь более закомплексованы, чем женщин.
   — Вот как? И какие же у них комплексы?
   — Самые разные: неуверенность в себе, низкая или, наоборот, завышенная самооценка, ревность к собственной дочери...
   — Вы сказали — ревность к собственной дочери?
   — А почему вы так удивились? Это весьма распространённое явление. Чем старше дочь, тем меньше над ней власть отца и тем сильнее его ревность. Эта ревность не имеет никакого отношения к любви. Как и любая другая, это всего лишь чувство собственника, у которого какой-то подлец намерен утащить драгоценность. И папочка, естественно, пытается этому помешать. А когда неизбежное свершается — дочь выходит замуж, пожилого папашу начинает тянуть на молоденьких. Он бессознательно стремится заменить кем-то украденную реликвию.
   — Даже так?
   — Так.
   — И какой выход?
   — Нередко мужчина успокаивается только после того, как его власть над антиподом дочери превзойдёт его власть над дочкой — когда он переспит с зеркальным отражением своей дочери, другой девушкой такого же возраста. Даже с проституткой.
   — Проститутка как лекарство... Забавно.
   — Вас это удивляет?
   — Нет, это я могу понять. Скажите, и много таких отцов, что так относятся к своим дочерям?
   — Нет такого папы, который не хотел бы увидеть свою дочь обнажённой. И нет такого папы, у которого не мелькнуло бы желание переспать с её подружкой.
   — Похоже вы, доктор, имеете дело исключительно с психопатами. У меня тоже есть дочь, но то, о чём вы говорите...
   — Вы уверены?
   — Ну... я имею в виду... у меня никогда и в мыслях не было её ревновать...
   — Скажите, сколько лет вашей любовнице?
   — Любовнице? Гм, хороший вопрос...
   — Ну-ну? Что же вы замолчали?
   — Честно?
   — Честно.
   — Тридцать пять.
   — Ну что ж, значит, к вам это не относится. Или же я не прав в принципе. Собственно, если я уверен, что прав, я уже не прав, не так ли? Я не претендую на то, что знаю истину в лицо.
   — Да-да, конечно...
   — А что это вы, голубчик, смутились?
   — Видите ли, я недавно познакомился с девушкой. Ей двадцать три. Мы не любовники, но, похоже, скоро всё может случиться... По-вашему, я её нашёл, чтобы избавиться от подсознательной ревности к своей дочери?
   — Если эта девушка случайна — то да, но если она вам предназначена Немезидой...
   — Мне кажется, предназначена, доктор.
   — Тогда поздравляю.
   — Гер Штерн...
   — Можете называть меня Эрих.
   — О'кей, Эрих. Давайте поговорим о чём-то другом. Скажите, вы ведёте картотеку своих посетителей?
   — Нет. Приём анонимный.
   — Это одно из ваших правил?
   — Да. Безликость раскрепощает, делает человека свободным.
   — В каком смысле?
   — В каком? Ну, например: у большинства людей голова заполнена мусором — проблемами, склоками, обидами... Они только об этом и думают. Больше ни о чём. Ну какая у женщины лента новостей? Муж напился, ребёнок порвал штаны, свекровь обозвала её дурой, у соседей кошка сдохла. И когда женщина с кем-то встречается, она старается высыпать свой мусор на голову собеседникам, обдать их углекислым газом. А иначе зачем было встречаться? Здесь же, теряя своё имя, женщина теряет свой мирок — и её мысли перестают пахнуть гнилой картошкой. Она преображается, начинает дышать кислородом.
   — Хм-м-м...
   — Или другой пример. Скажите, Генри, когда у вас день рождения?
   — 30 марта.
   — Вы обычно устраиваете застолье?
   — Нет, я этого не люблю.
   — И сколько человек вас в этом году поздравило?
   — Только дочка.
   — А ваши сотрудники? Друзья? Любовница в конце концов?
   — Все они слишком заняты, чтобы помнить о таких мелочах...
   — Во-во. Люди неравнодушны лишь к собственному дню рождения. Зато если вы, постучим по дереву, не дай бог, умрёте, все-все-все будут с огромным энтузиазмом, воодушевлением друг другу звонить, чтобы первым сообщить эту потряса-а-а-ающую новость! Они недельку пообсуждают, каким вы были славным и хорошим, и всё! Но вам-то что с этого? У нас же дни рождения с обсуждением именинника — часть терапии. Причём вас хвалят не за то, чего вы в жизни добились — вашу биографию никто не знает, а за то, какой вы замечательный человек. Где вы ещё можете получить на день рождения такой подарок?
   — Любопытно...
   — Или, возьмём, к примеру, робкого мужчину. Он же всегда импотент! Он представить себе не может, что ничуть не хуже других. А анонимность снимает все его страхи — он не боится "опозориться" и неожиданно узнаёт, что он, оказывается, о-го-го какой парень! Скажите, разве по-другому можно его в этом убедить? Но и женщина, анонимно побывавшая с мужчиной, открывает для себя многое.
   — Например?
   — Например, знаете ли вы, что любая женщина втайне мечтает, чтобы её изнасиловали? Можно, чтобы двое или трое...
   — Вот как?
   — Именно так. Только небольшое дополнение: всё должно быть красиво — с шампанским, цветами... Один из насильников в её фантазиях должен быть сильным, другой — нежным, третий... а третий пусть ждёт своей очереди и наблюдает. И главное — о том, что это с ней произошло, никто-никто не должен знать. И потому "насильники" не должны видеть её лица. Где она это может себе позволить?
   — А зачем ей это?
   — Став, условно говоря, жертвой необузданной страсти, она проходит через катарсис, многое переосмысливает, становится другой — более сильной, более женственной.
   — И что, вы всем вашим пациенткам это рекомендуете?
   — Боже упаси. Конечно, нет. Наши пациентки сами выбирают, что им нужно и с кем им встречаться.
   — А как они выбирают — с кем?
   — По фотографиям.
   — А анонимность?
    Доктор достал из ящика стола несколько фотографий. Это были чуть завуалированные снимки мужчин и женщин, некоторые с надписями: "Интим не предлагать", "Чего жду — сама не знаю. Может подскажешь?", "Не люблю, когда грузят", "Желаю поговорить с приличной женщиной на неприличные темы", "Не удивляйся, если, придя ко мне, обнаружишь в постели обнажённую даму"...
   — Как видите, — продолжил доктор, — эти снимки сделаны в приглушенном свете. К тому же мужчины здесь с наклеенными усами, женщины в париках. По этим фотографиям вполне можно определить симпатичен тебе человек или нет, но вы никогда не узнаете его на улице или на какой-нибудь вечеринке.
   — Что, совсем не было проколов?
   — Один или два. Как-то некий муж узнал в анонимной партнёрше свою жену. И она его, конечно.
   — И чем это всё закончилось? Разводом?
   — Что вы! На грани развода они были до этой встречи. После — вы бы видели тех голубков!
   — Даже не верится...
   — Тогда их обоих как бы озарило: "Ведь мы не случайно, так же как и до свадьбы, выбрали себе не кого-нибудь, а именно друг друга!" К тому же сработал принцип "подсматривания": они стали играть в игру, будто друг друга не узнали. И вышло, будто ты застал свою жену в постели у любовника. И этот любовник — ты. Ну и, соответственно, жена застала своего мужа с собой — любовницей. Они признались, что такого невероятного эмоционального подъёма, такого сумасшедшего секса у них никогда раньше в помине не было! Они снова полюбили друг друга!
   — Правильно ли я вас, доктор, понял: вы утверждаете, что если муж подсмотрит, как его жену кто-то трахнул, он её полюбит как никогда раньше?
   — Именно. Так устроено — если у вашей супруги нет поклонника, она для вас представляет слабую эротическую ценность. Но как только у вас закрадывается подозрение, что "моя голубка не только со мной"... О! Начинается новая жизнь! Интересная! Захватывающая! Кстати, вы через это прошли?
   — О-о-о-о, да.
   — Почему "о-о-о-о"?
   — Я ушёл от жены, которую безумно любил.
   — Вы её и сейчас любите. Не так ли?
   — Наверное...
   — Да, именно так и бывает — люди сталкиваются с неизбежным и начинают бить посуду. Вы не находите это глупым?
   — Извините, доктор, вы здесь пытаетесь меня убедить, что семейная измена — это, видите ли, праздник, катализатор любви и прочая чушь.
   — Я никогда никого ни в чём не пытаюсь убедить. В психологии нет истины.
   — Знаете, какое у меня было ощущение, когда я застал свою жену с тем подонком?
   — Что женщина, которую вы любите, отдалась грязному, мерзкому, покрытому от хвоста до рыла дерьмом борову, и что всё это — чудовищная несправедливость.
   — А вы хотите сказать, что её, как вы выразились, "эротическая ценность" для меня должна была возрасти? Я не мог смотреть в её сторону!
   — И вам в сердцах хотелось её убить.
   — Естественно.
   — Какая у вас марка автомобиля?
   — Рено "Аркадия". Почему вы спрашиваете?
   — Вы любите свою машину?
   — Люблю. Но не до такой степени, чтобы с ней спать.
   — Вы даёте ключи от вашей машины друзьям, знакомым?
   — Конечно.
   — Спокойно?
   — Абсолютно.
   — А если бы вашу машину кто-то украл? Что бы вы почувствовали? Захотелось бы вам угонщиков пришибить?
   — Ну, допустим...
   — И знаете почему? Только потому, что они воспользовались вашей собственностью без вашего на то разрешения. Свою жену вы тоже считали собственностью, а она, видите ли, не спросила у вас разрешения.
   — Что значит "не спросила"? Она что, должна была сказать: "Дорогой, ты знаешь, Джон Пердидо такой клёвый чувак, не возражаешь, если я с ним пересплю"?
   — В том-то и дело, что женщины вопросы своих симпатий с мужьями не обсуждают, делают вид, что у них начисто повышибало малейшие чувства. И правильно делают, если такие как вы, даже взгляд в сторону считают изменой.
   — А что бы вы нам посоветовали?
   — Прежде всего, выбросить в мусорное ведро убеждение "моя супруга — моя собственность, которая должна, ну просто обязана меня обожествлять, меня и только меня". Ваша жена, хотите вы того или нет, живой человек. И ей другие мужчины, увы, время от времени предлагают свою дружбу. И если она не медуза, у неё рано или поздно возникнет к кому-нибудь лёгкая симпатия. Как бы вы отнеслись к тому, что ваша жена попыталась бы с вами это обсудить?
   — Я бы сказал: "Выбирай — или я, или он ".
   — И зная это, она вам ничего не сказала. Она знала, что вы её, может быть, уважаете, любите, однако не даёте ей права на обычные человеческие чувства.
   — А что же, по вашему, я должен был ответить?
   — Важен не ваш ответ, а ваше понимание. Понимание того, что "Не возжелай..." — абсурд! Как можно? "Не тронь" — это я понимаю. Если бы вы приняли за норму обсуждать со своей женой, кто вам обоим симпатичен, кто нет, кто вас привлекает, кто отталкивает, с кем бы вы при определённых условиях смогли бы, а с кем — никогда, то, во-первых, вы бы с ней действительно стали близкими людьми, а во-вторых... — доктор улыбнулся, — знаете, что бывает, когда "рыцарь" вдруг узнаёт, что его "дама" промывает ему косточки с мужем? Он мгновенно исчезает.
   — Ну что ж, спасибо за личную консультацию. Скажите, Эрих, а вы... сами принимаете участие, так сказать, в сеансах?
   — Вас интересует, занимаюсь ли я сексом со своими пациентками? Отвечаю: нет.
   — Сдерживает клятва Гиппократа?
   — Мы Гиппократу в супружеской верности не клялись. Моя жена заменяет мне тысячу женщин, и у меня нет потребности в тысяча первой. И с другой стороны — стoит лишь ступить на эту стезю, как какая-нибудь Моника Левински обязательно обо всём растрезвонит. Меня и так в чём только не обвиняют! Хотя идея создания этого центра у меня действительно возникла после одного случая, на который вы намекаете.
   — Можете рассказать?
   — Извольте. Много лет назад я, тогда ещё молодой психотерапевт, работал под руководством своего наставника доктора Эриксона. Однажды он завёл в мой кабинет молодую женщину и попросил закончить с ней курс лечения. Я удивился, однако не стал ни о чём спрашивать и принялся за работу. Оказалось, эта женщина приехала к нам из провинции. У неё была депрессия, вызванная, в общем-то, обычными факторами: нелюбимая работа, нехватка денег, муж, не так чтобы нелюбимый, но и не близкий человек... Я знал: в таких случаях пациенту главное выговориться. Выговорилась она. Но легче ей не стало. О'кей. На следующих сеансах я провёл анализ её детских переживаний, поработал с её "Я", "Сверх-Я", "Оно", разложил по полочкам её внутренние конфликты, дал нужные рекомендации, короче — сделал всё, что положено. А она как была в депрессии, так и осталась. Грустная такая... Сидит... Плачет... И я как-то так, просто по человечески, без всякой задней мысли подошёл к ней, обнял и легонько поцеловал в лобик. Она тут же повисла у меня на шее. Ну, дальше вы, вероятно, догадались. Мы с ней ещё пару раз встретились в гостинице... А когда она уезжала, вы бы её видели! И куда делась депрессия! Она призналась, что подспудно чувствовала: ей нужна именно такая терапия. И я подумал: "А сколько таких, как она? И сколько психологов проводят с ними анализ детских переживаний, работают с "Я", "Сверх-Я", "Оно", раскладывают по полочкам конфликты, делают всё то, чему их учили и что не приносит результата". Вот я и организовал для таких женщин центр, в котором всё, что положено, проводят психологи, а что помогает — обычные мужчины.
   — А та женщина к вам ещё приезжала?
   — Никогда.
   — А что бы вы сделали, если бы она на вас запала?
   — Тогда бы я вам об этом рассказал.
   — Однако в вашем центре такое случается?
   — Вы имеете в виду — наши женщины могут здесь в кого-либо влюбиться?
   — Да.
   — Что ж, это бывает.
   — И что тогда?
   — Если возникла эмоциональная привязка — разве это плохо? Люди не умеют любить. Любовь — это искусство, которому нужно учиться. Как живописи. Как музыке. Как писать стихи. А иначе вместо музыки — художественная самодеятельность. Любовь — это жизнь, не так ли? Полноценная жизнь. Если женщина в кого-то влюбилась — прекрасно! И лучше пусть она влюбится здесь, мы ей всегда поможем найти выход. А в жизни женщина беззащитна — может просто от своих чувств убежать или, что ещё хуже, наломать дров, разрушить семью, например. Это ведь не выход, правда?
   — А у женщины не возникает чувства неловкости: "Как же я теперь буду мужу в глаза смотреть"?
   — Нет... Посещение нашего центра — не развлечение. Это работа. Работа над собой. Терапия. После гинеколога ей что, тоже мужу в глаза не смотреть? А муж пусть скажет спасибо — ведь его жена становится другой, планкой выше. Ему не нужна жена "планкой выше"? Его устроит и кухарка? О'кей, в таком случае она для него останется кухаркой. Но кухаркой, которая отказывается прожить жизнь, так и не узнав что значит чувствовать себя королевой. Кухаркой, которая отказывается прожить жизнь, так и не узнав, что такое любовь. Что такое эротичность, в конце концов.
   — А разве любой половой акт — не эротичен?
   — Нет, конечно. Согласитесь, многие женщины ведут себя в постели как гутаперчивые куклы с моторчиком. Каждая из них уверена, что эротичность — это когда она кричит: "А! А!" и становится на карачки. Свою фригидность — "Ты думаешь, меня так просто удовлетворить?" — они пытаются выдать за достоинство. А эротичность — это нечто совершенно другое.
   — Можете объяснить?
   — С чего начинается секс? С образа. Образа, который заденет струнки партнёра и вызовет желание. Генри, вы когда-либо были в Амстердаме?
   — Да.
   — Обратили внимание, как там ведут себя проститутки? Это же целый театр! Какое усилие мне пришлось предпринять, чтобы на них не купиться! Они настоящие артистки, которым не поверить невозможно! У одних — роль разбитных девчонок, с которыми провести вечер — одно удовольствие: "Гутен абенд, парниша! Ну что, перекинемся разочек? Чего стоишь? Вперёд и с песней!" Другие — сама покорность: "Я вся твоя, делай со мной, что хочешь". Третьи — королевы: "А этому козлу чего ещё тут надо? Иди, иди сюда, я с тобой сделаю всё, что мне вздумается..." Четвёртые — целомудрие: "Возьми меня, я подарю тебе сказку! Ты мой волшебный принц, а я твоя Золушка! На всём белом свете нет никого прекраснее тебя!" Ну и так далее. Мужчина выбирает ту, которая всколыхнёт его флюиды. И это первый шаг к гармонии. Это эротика. Эротика начинается тогда, когда кто-то старается сделать что-то такое, что приятно другому. Не обязательно в сексе. Если вы смотрите на картину, и она вызывает у вас удовольствие — значит, она эротична, не важно, что на ней нарисовано, хоть натюрморт. Она нарисована для вас, для вашего удовольствия. Эротичная машина — не та, багажник которой напоминает задницу, а та, в которую вам приятно сесть. Эротичная женщина — не та, у которой во все стороны торчит грудь, а та, которая вам улыбнулась, улыбнулась просто так, чтобы вам было приятно.
   — Извините, Эрих. Вы полагаете, чтобы женщине найти гармонию с мужчиной, она должна играть, как амстердамская проститутка?
   — Вовсе нет. Однако у каждой женщины должен быть образ. Свой образ. Это — во-первых. А во-вторых, если она хочет быть для мужчины единственной, она должна сделать так, чтобы мужчина почувствовал: всё что она делает, она делает для него. Не для себя, не для гостей, не для мира, а — для него и получает удовольствие от его удовольствия. В постели тоже. Это — эротика. И когда эротична не только женщина, но и мужчина, между ними возникает Гармония. Наслаждение через стремление доставить наслаждение другому — это ведь редкость, не правда ли?
   — Вероятно... Хотя со всем остальным я не вполне согласен. Думаю, гармония не только в том. Эрих, я отнял у вас массу времени. Можно, я вам задам последние три вопроса?
   — Прошу.
   — Как я могу пройти у вас курс терапии? Почему ваши часы идут назад? И — что означают эти картины?
   — О'кей, по порядку. Для того чтобы стать нашим клиентом, вы должны определиться: зачем вам это нужно? Вы должны ознакомиться с нашими правилами и их соблюдать. Это всё. А насчёт часов... Знаете, люди охотно обманываются.
   — Вы тоже?
   — Конечно. Вот смотрите, мой рабочий день длится с девяти утра до шести вечера. Утром я, естественно, свежий, после обеда — подуставший, а в конце рабочего дня выжат, как лимон.
   — Не только вы, доктор.
   — Естественно. А мои часы идут в обратную сторону, и я это знаю. Прихожу на работу — а они показывают: 18.00. Ну и что? Не верю. И не чувствую себя как в 6 часов вечера. Зато во второй половине дня, когда на них, например, 11 утра, — верю! Якобы. И чувствую себя так, словно и впрямь только утро.
   — Всё так просто?
   — Попробуйте. Кстати, на календаре я обманываюсь так же, как и на часах — он отсчитывает дни в обратную сторону.
   — Я заметил.
   — Вот как?
   — Да. И знаю, что сейчас не 11-й день месяца Таргелиона 3-го года 69-ой Олимпиады.
   — Даже так...
    Доктор замолчал и искоса посмотрел на Генри.
   — Вы... вы там бываете?
   — Да, Эрих, да.
   — Хм-м-м... Тогда вы поймёте о чём я хочу сказать. Где вы обучались реинкарнации?
   — На Тибете. В одном из буддистских монастырей. А вы?
   — В Италии, в Институте психосинтеза Роберто Ассаджоли.
   — Приятно встретить брата по разуму.
    Собеседники пожали друг другу руки.
   — Итак, Эрих, мы остановились на календаре. Чем обратный отсчёт может вам помочь?
   — Видите ли, Генри, я пытаюсь разгадать одну вещь: в чём секрет Афродиты. Думаю, он как раз и заключается в эротичности. Но я в этом не уверен. Этот секрет знали жрицы. Но с некоторых пор я никак не могу проникнуть в Эллинский слой дальше 89-й Олимпиады. Но к тому времени Храм уже был разрушен...
   — Какой храм?
   — Афродиты, естественно.
   — Афродиты?
   — Афродиты Понтийской, в Борисфене. Там искусству любви, искусству владеть мужчиной через искусство быть женщиной жриц обучала экзарх храма Метродора.
   — Эрих... Ваше имя...
   — Нокосфен. Вы меня не узнали?
   — Нет...
   — А я вас узнал. Правда, не сразу. Вы, если не ошибаюсь, Мастор, сын Берта?
   — Именно так.
   — Да... Мастор... ну надо же... кто бы мог подумать... А вы ведь были моим начальником. Я обычный гоплит, вы стратег...
   — Священного отряда фаланги Ахилла.
   — Хайре, Мастор! Да пребудет над нами Гелиос!
   — И отступит Танатос! Хайре, Нокосфен!
    Мужчины снова пожали друг другу руки.
   — О-хо-хо... хорошие были времена... А помните, как мы с вами на спор выпили целую амфору ионийского муската?
   — Целую амфору? Нет... Скорее всего я в этот день не погружался.
   — Жаль, жаль... А помните, как вы испугали архонта Аристонима, когда впервые ему позвонили по телефону? Он тогда подумал, что слышит голос Зевса...
   — Ну как же, как же. Конечно, помню.
   — Нехорошо, Генри, нехорошо... Эти ваши проделки с телефоном... Разве вас не учили, что отсюда туда знания переносить нельзя?
   — Я сделал так, чтобы это не вышло за пределы острова.
   — Всё равно, всё равно вы нарушили правила. Ну, ладно. А какие божественные у Метродоры были девочки! Помните?
   — Судя по картине, Нокосфен почитал Викарию Ольвийскую?
   — Да, я был в неё влюблён... Но увы, никогда с ней не был. Она отказалась быть моей покровительницей. Вы заметили? Я вычислил, кем была Викария в последующих инкарнациях — одалиской в каком-то гареме, царицей Эсфирь, женой Сандро Боттичелли Симонеттой Веспуччи, с которой он написал свою знаменитую "Весну", графиней дель Каприо, мадам Ривьер де Соркенвиль...
   — Так вот что означает этот подбор картин...
   — Да. На всех их изображена одна и та же женщина — Викария Ольвийская. Интересно, кто она сейчас? Вы с ней были близки?
   — Нет, ни с ней, ни с какой либо другой жрицей. Однако на ближайший Праздник Трёх Богинь договорился с Филоминой Вегой.
   — Филоминой? Театральной альфой Борисфена? Что ж, достойный выбор, достойный.
   — Спасибо.
   — Вы уже были когда-либо на Празднике?
   — Нет.
   — И со жрицей вы не были... Жаль, значит, вам тоже не ведом секрет Афродиты.
   — Нет, не ведом.
   — Что ж, вы его, вероятно, скоро узнаете. Генри, зайдите после Праздника, расскажите... Может быть, нам удастся понять, чему обучала своих девочек Метродора? А? И ещё...
   — Что?
   — Знаете ли вы, что это за три жертвы, которые приносились на Празднике?
   — Жертвы? Вы имеете в виду, что это могут быть человеческие жертвы?
   — Да. Именно на этом празднике в жертвенный ботрос они сбрасывали убитых. Неужели это всё-таки ритуал? "Чти Зевса — не боле Демона, но Эрос — паче Смерти"? Не хотелось бы верить, что ключ от шкатулки Афродиты — смерть. Генри, как вы думаете?
   — Думаю, смерть здесь ни при чём.
   — Будем надеяться, будем надеяться.
   — Что ж, Эрих, спасибо.
   — Рад был с вами встретиться. Приходите!
   — Обязательно приду! Доброй Судьбы, Нокосфен!
   — С добрым счастьем, сын Берта! Привет архонту Аристониму! И осторожно на Празднике! Ни в коем случае не открывайте своё лицо — это может быть опасно!

4. Накануне

    До Праздника оставалось десять дней. Каждое утро Оксана уходила в студию Циммермана, затем целый день мучила "Болеро", а по вечерам Генри обучал её реинкарнации. Девушка оказалась хорошей ученицей и, похоже, усвоила всё, что необходимо для погружения в Прошлое. Правда, иногда она промахивалась и не помнила того, что с ней там происходило, но Генри не волновался — он знал как в нужный день подтянуть её струнки.
    Вот так эти десять дней и пролетели.
    Да... Одна маленькая деталь: как-то случайно Генри увидел Оксану выходящей из чёрного "Audi" с затемнёнными стёклами и дипломатическими номерами. Что ж... он взял себя в руки и снова ни о чём расспрашивать не стал. Пока не стал. Не стал он расспрашивать и о том, откуда у балерины вдруг появилось столько денег. И что она имела в виду, обронив: "Я спасу свою страну".
    Генри всё это обязательно выяснит. Позже. Ещё не время. Она пока не его. Он не имеет на неё никакого права. Пока.
    Однако ждать осталось недолго.

    Генри разбудил Оксану с первыми лучами солнца, усадил в машину и куда-то повёз.
    Город ещё спал. В выходной день Зальцбург мог себе это позволить.
    — Как настроение? — обратился к девушке журналист.
    — Бодрое, — зевнула попутчица.
   — Тогда у меня к тебе два вопроса. Такие, как бы ерунда, но для меня это важно. И отнесись к этому...
   — У-м-м-гу... — ответила она, жуя Сникерс.
   — Первый: ты уверена, что хочешь попасть на Праздник?
   — А почему я должна сомневаться?
   — Ч-чёрт знает этих греков... а вдруг они... всё же приносили человеческие жертвы?
   — И ты боишься, что этой жертвой могу быть я?
   — У меня какое-то странное предчувствие... Так... не могу объяснить.
   — Ага! Ты боишься, что мне там кто-то понравится и я не вернусь, да?
   — Нет, вернёшься ты в любом случае, что бы там ни произошло. Но... ты ведь станешь старше.
   — Да?
   — На две тысячи пятьсот четыре года.
   — Й-й-о мо-ё-ё! И тогда мне будет... две тысячи пятьсот... сколько там лет? Жуть, — засмеялась девушка, — я согласна. А тебе как, с такой бабушкой, ничего? По кайфу?
   — По кайфу. Я ведь всё равно ещё старше.
   — Тогда валяй второй вопрос.
   — Второй будет таким. Сегодня... хм... похоже закончится наш дояблочный период.
   — Не факт.
    Генри улыбнулся.
   — Возможно. Я, на всякий случай, о безопасности.
   — Ну... у дветысячипятьсотлетней бабушки уже давно климакс. Значит, не залетит, — хихикнула девушка.
    Машина свернула в лес. Вскоре еле заметная дорога сузилась до размеров машины и упёрлась в густой кустарник. Дальше пути не было.
    Журналист заглушил двигатель, вытащил из багажника палатку, пару спальников, рюкзак, взвалил это всё на плечи и повёл девушку к тому, известному лишь одному ему месту, где их никто не мог потревожить. Никто, кроме солнечных зайчиков. Они, перегоняя друг друга, всё садились и садились на ещё влажную мягкую траву — лёгкий ветерок сдувал их вверх, но они снова садились, только за тем, чтобы через мгновение опять взлететь и приземлиться на новом месте.
    Генри снял рюкзак. Июньский лес звучал мажорно, торжественно: в нижней октаве гудели дикие пчёлы, в среднем регистре шелестела листва, а высоко в кронах влюблённый соловей высвистывал "Баркаролу":

да нет... вот он — стоит на сцене и... играет на арфе... а мы вокруг него танцуем... Нет, не правда... почему Бежар играет стоя..?
                                                   18
    ... в нашей школе... на выпускном... когда я танцую Золушку...? вот-вот пробьют часы... и их стрелки остановятся на цифре
                                                   17
    Нет... 
                                                   16
    не правиль... но...
                                                    15
    и совсем даже не
                                                    14
    а 
                                                    13
    да-да
                                                    12
    трамвай 12-го маршрута...
    ... жёлтый... большой...
                                                     9
с огромными... окнами... дом... напротив...
                                                      7
Танька... на четвёртом этаже... памятник Пушкину... между двух окон и четырёх колонн — на четвёртом...
                                                      4
не спеша... куда-то... плывёт лодка...
                                                       3
Мама! Смотри! Ну смотри же! Дельфин!
                                                       2
Два дельфина! Вон! Вон там! Нет, уже один...
                                                       1
... Давай его догоним! А то он уплывёт! Пусти меня! Я... Почему стало так темно? И почему меня никто не спасает? Ведь за мной должен нырнуть папа... мокрый... нужно чтобы он растаял... как сахар... нет как... совсем белый... совсем-совсем... куда же он... весь... рассыпался... вокруг... почему-то зелёный... песок... такой
большой... куда спешишь? и клешни расто-
пырил... сейчас я тебя поймаю... сей...
А куда уплыл дельфин? Куда
все уплыли? Почему ничего
нет? Я ведь есть? Есть,
только очень... тесно...
И совсем темно.
И ничего нет.
И ничего.
Ни чего
нет
нет
ни
че
го
ни...
...
                                       * * *

    В это шестое, последнее утро Больших Дионисиев, на рассвете первого дня месяца Гекатомбеона — дня Праздника Трёх Богинь — Селена призвала к себе сестру Эос как никогда рано, и Ночь, приподняв над горизонтом покрывало из звёздного бархата и подстегнув четвёрку чёрных своих коней, отступила. Чуть посветлел восток — там Гелиос уже надел свой золотой хитон, запряг огненную колесницу и вот-вот швырнёт первую горсть солнечных брызг на убаюканную Гипносом Землю. А посему Мастору, сыну Берта, нести дозор осталось не более трёхсот взмахов — взмахов вёсел показавшейся на горизонте и взявшей курс на Герезанский залив триеры. При появлении корабля с вином из Милета, оливковым маслом из Родоса, гиматиями из Афин, благовониями из Дельф, новостями со всей Ойкумены и демоны знают, с чем ещё, дозорному следовало немедленно известить об этом эмпорий. Но воин не спешил: позволил себе ещё немного полюбоваться восхитительной грацией корабля. Взмахи вёсел завораживали, пленяли... Уже стал чётко виден нос судна — голова улыбающегося дельфина. Мастор бросил на море последний взгляд — и троекратно ударил в гонг. Таким же гонгом возвестила о своём прибытии триера — и если бы сын Берта дал сигнал хоть на мгновение позже, худо бы ему пришлось — но богиня Доброй Судьбы Тихе вoвремя направила руку стратега к гонгу.
    Сигнал ещё не растаял, как на пристань со всех ног бросились рабы: по обычаям Понта Эвксинского те трое, кто поспеет к судну первыми, получат по полному киафу неразбавленного вина, а последних ждал хлыст. Если триера приходит днём, это событие превращается в "малые Олимпийские игры": на пристань высыпает весь город — посмеяться над рабами, которые по сигналу наварха, толкаясь и крича, сбивая друг друга с ног, мчатся к кораблю за вожделенным глотком муската. Но столь ранним утром спринт пленных византийцев, варваров и осуждённых в рабство граждан потешил лишь команду триеры и дозорного Мастора, сына Берта. Хотя, нет, был ещё один — гоплит Смикрий, прозванный за язвительность Гастритом, и его появление возвестило об окончании дежурства сына Берта и начале его развлечений в день Праздника Трёх Богинь.
    Подремать после бессонной ночи Мастору удалось недолго — бой литавров, гулкий, торжественный, раздался вдалеке и, нарастая, приблизился. Возгласы, свист, дифирамбы быстро прогнали сон и выманили стратега на центральную площадь — Агору Амазонок.
    Казалось, на ней собрался весь город: мужчины в длинных праздничных гиматиях, женщины в ярких складчатых платьях, слуги в лёгких хленах и даже бритоголовые рабы в коротких хламидах наблюдали за свадебным шествием. В первой, запряжённой четвёркой колеснице восседал Зевс — архонт Борисфена Аристоним. Его ещё не охрипший голос можно было услышать даже сквозь грохочущие литавры:
    — С добрым счастием, презренные пигмеи! Ну что, дождались вы меня? Будь ты раб или свободен — всем отраден бога лик! Что может быть приятней взору!?
   — Гениталии! — раздалось из толпы под гогочущий смех агоры.
   — Эвоэ! Эвоэ! — воскликнули приветствуя Зевса горожане.
   — Эвоэ! — захлопали в ладоши горожанки.
   — Необузданным речам и безверья слепоте злой конец определён, — продолжал греметь Зевс. — Терпя от смертных поношенье, всё ж вынужден признать, что лучше сладострастных гинекей действительно ничто так не чарует очи. О, славный поединок монады с фаллосом! Благословенен будь!
   — Благословенен будь во браке, в гамосе! Благословенен будь! Хвала благодеянию! — запричитала экзарх храма Афродиты Метродора, символизирующая жену Зевса — Геру.
    По вымощенной битой керамикой дороге колесница Зевса проехала мимо Мастора. За ней шествовали другие боги: с брачным факелом хранительница домашнего очага Гестия, с яблоком в одной руке и голубем в другой светловолосая Афродита, рядом её супруг, мускулистый Гефест. За Гефестом шли — юный Гименей с лирой, козлоногий Пан с сирингой, Гермес в крылатых сандалиях, в венке из золотых колосьев и красных маков богиня плодородия Деметра, беспорядочно забрасывающий толпу дротиками из куриных перьев проказник Эрот. Аполлон бренчал на кифаре, ему подпевала, причём не в такт, пухленькая Гармония — гетера по прозвищу Сарабанда.
    Увы, Филомины в веренице "богов" не было. Афродиту представляла молоденькая жена престарелого ойкиста Поликсена Мика.
    А вот и колесница с героями торжества — женихом, тучным торговцем из Милета Иданом и его невестой, вожделенной, похотливой, познанной едва ли не каждым мужчиной города гетерой Археполой по прозвищу Задница. За что ей дали эту кличку? Может быть, за непомерно пышную грудь? Эвоэ, эвоэ... Да, замечательная была подруга. Знал ли о её прошлом жених? Как не знать... Но то ли его уколола стрела Эрота, то ли, что более вероятно, богатое приданное остановило на гетере выбор полуразорившегося торговца... А собственно, в чём дело? Почти все девушки, даже амазонки, ради приданного какое-то время служат Афродите — "в любви сим поприщем становятся умелы, опытны, нежны, тем более желанны мужу".
    Так рассуждал Мастор, сын Берта, переведя взгляд с молодых на то, что происходило за их колесницей. А за ней — в длинном зелёном гиматии, с тирсом в одной руке и канфаром вина в другой, окружённый зачинателями фаллических песен — сатирами и менадами, гордо шествовал бог всего живого в душе — Дионис. И сатиры — молодые горожане, и гетеры-менады были совершенно голыми. Только лица их были скрыты под масками или до неузнаваемости измазаны виноградной гущей.
    "Может быть Филомина среди них? Вот та, кажется, похожа... да, и вон та..."
    Мысль стратега прервал грянувший оду хор:
            Что всего милей в нимфее?
            Ну, конечно, гинекея!
            Эвоэ! Эвоэ!
            Ну, конечно, гинекея!
 заорали сатиры.
            Мы знакомы с женихом,
            Его фаллос твёрд, как лом!
            Эвоэ! Эвоэ!
            Его фаллос твёрд, как лом!
вторили им вакханки под улюлюканье и свист толпы. Да... Нравы острова всегда отличались гетeрофилией...  
            Как-то встретил я менаду
            С вот такой большой монадой!
            Эвоэ! Эвоэ!
            С вот такой большой монадой!
не унимались сатиры.
            У сатира фал приличен,
            Но совсем адинамичен!
            Эвоэ! Эвоэ!
            Но совсем адинамичен!
визжало полухорие вакханок, сопровождая своё пение недвусмысленными жестами.
    Мастор огляделся по сторонам: площадь заполнили лица — знакомые и незнакомые, безбородые и морщинистые, черноусые, губастые, тонкощёкие, квадратные и треугольные, крючконосые, острые, круглые... Лица мужчин были радостны и добродушны, а женщин... Женщин! О боги! Их лица как бы украдкой, невзначай — светились! Светились фальшивой застенчивостью, а на самом деле, это ни для кого секретом не было, — ожиданием ночного безумия. Как они были прекрасны, эти лица! Увы, только раз в году в последний день Больших Дионисиев, на Празднике Трёх Богинь женщинам позволялось принимать участие в "непристойностях". Хотя... сейчас, на исходе шестидесятых олимпиад, всё это не считалось настолько непристойным, как раньше.
    Свадебная процессия, ведомая Зевсом и замыкаемая тремя рабами, несущими огромный, обтянутый кожами быка Фаллос, остановилась у жертвенного алтаря храма Афродиты. Алтарь находился рядом с храмом, на теменосе, в тридцати ступнях от Мастора, и ему, сумевшему протиснуться сквозь толпу, было хорошо видно, как после троекратного возлияния на жертвенный камень вина и умерщвления в честь Афродиты голубя, новобрачные подошли к экзарху храма — Метродоре. Верховная жрица опустила им на головы свои ладони, и в наступившей тишине далеко разнеслось её заклинание:
    — О, мать-земля Кибела-Гея! Благослови союз торговца Идана с нимфеей его Археполой! О, Всемогущий Зевс! Отведи гром и молнии от их дома! О, достопочтенная Гера! Прикрой сей брак своей эгидой! О, красавица Афродита! Окутай их сердца миазмами любви! О, ясноокая Деметра! Пошли сему союзу плодородие! О, благородная Гестия! Зажги своим факелом их очаг! Родителей достойных сын и дочь, Идан и Архепола, являются отныне мужем и женой! С добрым счастьем! Не посрамите славу предков земнородных! Поддержкой будьте вы друг другу ныне, а в дряхлости — отрадой и врачом! О, граждане! Отметим сей союз достойным возгласом!
    — Эвоэ! Эвоэ!! Доброй судьбы!!! — взревела толпа и забросала молодожёнов оливками и финиками.
    Жених и невеста подошли к ботросу — глубокому жертвенному колодцу. В знак прощания с прошлым они должны были бросить туда что-нибудь из своей разгульной досвадебной жизни.
    Торговец снял с пояса свою любимую, ярко расписанную сценами оргий кружечку и под шутки менад ("Постой! А вдруг ещё пригодится?!") — швырнул её в колодец.
    Бывшая гетера достала короткий полупрозрачный хитон (да-да, именно тот, рабочий) — помахала им над головой — крикнула: "Эй вы! Приапичные юнцы! Сто медуз на ваши концы!" — и бросила его вслед за кружечкой мужа.
    На этом свадебный ритуал завершился. Процессия направилась к дому молодых, где рабыня уже давно приготовила оргастерий (которым, впрочем, им предстоит воспользоваться не скоро), а слуги заканчивали накрывать стол.
    Тем временем праздник продолжался — город напоминал птичий базар. С этого часа свободны были все, даже рабы, даже с заключённых на Праздник Трёх Богинь снималась стража. Да что там заключённые — даже женщины до рассвета считались свободными.
    Пока солнце не поднялось слишком высоко, по неписанному обычаю острова мужчины принялись "водить козла" — гулять по агоре и примыкающим к ней улочкам. И встретив кого-либо из знакомых (а знали на острове все всех) они тут же подходили к ближайшему торговцу вином. Кого-кого, а виночерпиев полно было всюду — только подходи — к амфорам, гидриям, киликам, фиалам, заходи в мускатарий или садись прямо на улице, и немедленно — за пять бронзовых дельфинчиков или один серебряный обол получишь полный фиал вина. Разбавленного, конечно. Кто же пьёт мускат неразбавленным? Только конченные варвары... За обол можно было выторговать не только фиал, но и целый канфар вина, однако в этом случае торговец разбавлял его водой не пополам, а в пропорции один к трём.
    Гелиос достиг зенита. От горячего, окутавшего всех и вся его дыхания Мастор со друзьями, Ксенофонтом и Севием, решили укрыться в прибрежных волнах Понта на мужском пляже — Посейдонии. Женский пляж — Афродитий, размером поменьше, находился в другом конце острова, на лимане, там, где в Понт впадает Гипанис. Но сегодняшний день — особенный, и женщинам не только было позволено обнажить своё тело на Посейдонии среди мужчин, но и настоятельно это рекомендовалось. И эллинкам, и варваркам не нужно было объяснять что такое "настоятельно рекомендовалось", — пойманная в этот день на своём женском пляже "сирена" подверглась бы позорному остракизму как отступница от святого ритуала. Ритуала, который, впрочем, состоится только после захода солнца, — ритуала жертвоприношения трём богиням плодородия и охоты — Кибеле, Деметре, Артемиде.
    Друзья спустились к берегу.
    От того, что они там увидели, можно было лишиться чувств — везде были обнажённые женщины!!! Белокожие гиперборейки, бронзовые скифки, чернушки-киммерийки, округлые, как амфора, и грациозные, как дельфин — эллинки, сарматки, таврийки, подобные музам, или, как триеры размашистые, амазонки и нимфы, хариты, мойры, нереиды, недоступно манящие, упрятавшие за лёгкими льняными масками или гущей винограда свои лица и оттого ещё более желанные, поодиночке, попарно, по трое — они прохаживались вдоль берега, лежали на песке, плескались в волнах, подставляя свои тела под брызги беспечного моря — кругом, везде, всюду, куда ни глянь, были обнажённые женщины!
    О, демоны! Что за пытка! Ритуал праздника (указ архонта, выгравированный на свинцовой пластине и выставленный на всеобщее обозрение) категорически запрещал в этот день мужчинам до захода солнца предаваться любовным утехам. Как с женщинами (даже с женой или гетерой), так и со своим полом.
    Но указ не возбранял женщинам утешать своих подруг и, то ли в отместку мужчинам за неравноправие в остальные дни, то ли чувствуя особый, ни с чем не сравнимый аромат безнаказанного бесстыдства (лица-то неузнаваемо скрыты под виноградной гущей), то там, то здесь несколько женских парочек предавались лесбийским ласкам, казалось бы, не обращая никакого внимания на десятки горящих, ошарашенных, пожирающих их в упор и украдкой мужских очей, а на самом деле ещё больше раскаляясь от вытянутых физиономий голых гераклов и позорно торчащих во все стороны фаллосов. И лишь ехидные шпильки поруганных гедоническим табу горожан несколько сбивали их бессовестный пыл.
    "Эй! Нимфа! Твоя подруга, кажется, уже высосала всю твою грудь! Скажи ей, пусть на ночь оставит мне всё остальное!"
    "Слушай, равнобедренная гидрия! Если после захода солнца ты так же виртуозно сыграешь на моей флейте как сейчас... хе-хе... играешь на мандоле своей напарницы, я дам тебе столько оболов, сколько... ге-ге-ге... поместится в твоей... хе-хе... сама догадайся где!"
    "Друзья! Обратите внимание на эту Сапфо! Не напоминает ли она вам Артемиду верхом на козе?"
    И только прохладные воды Понта Эвксинского смогли бы отвлечь разгорячённых хмельным вином и необычным зрелищем мужчин от похотливого вожделения — Мастор, Ксенофонт и Севий решили искупаться. За ними в море потянулись их товарищи, так же как и они, гоплиты священного отряда фаланги Ахилла — Темистос, Нокосфен, Посий.
    Друзья погрузились в лазурную негу. Разлетелись в разные стороны ставридки, уж-бычколов, поймав одну из них, заюлил к берегу, где за ним неуклюже погнался неизвестно откуда взявшийся пьяный петух, и бедному ужу пришлось выпустить рыбёшку и юркнуть в прибрежные камыши.
    Воины погоготали над этой сценой и зашли по шею в воду. Красавицы медузы, опустив головы, заторопились ко дну. На горизонте вокруг какого-то смельчака, заплывшего на пять-шесть стадий, резвилась стайка дельфинов. Возле берега жирные чайки лениво переругивались друг с другом и, казалось, считали ниже своего достоинства обращать внимание на то тут, то там шлёпающихся в Понт нетрезвых граждан и гражданок эмпория Борисфен и многочисленных гостей города, прибывших на Праздник Трёх Богинь из Ольвии, Тиры, Феодосии, Херсонеса и даже Пантикапея.
    — Там что-то происходит! — воскликнул Темистос, указывая на стоящих недалеко от берега в воде и содрогающихся от гомерического хохота мужчин.
    Друзья подошли ближе.
    На небольшом плотике, забросив руки за голову, лежала молодая обнажённая киммерийка. Стройное тело с торчащей вверх грудью было открыто взорам окруживших её мужчин, однако ту часть её фигуры, что даёт вдохновение поэтам, прикрывала набедренная повязка. Коленями девушка сжимала ножку килика, в котором торговец вином в очередной раз разбавил мускат. Заметив Мастора со друзьями, он огласил условия игры:
    — С добрым счастьем братья во плоти! Внимание! Тот из вас достойный эллин, кто освободит сию нимфу от её пустяшной тряпочки, припадёт губами к килику, изопьёт из него это прекрасное дорийское вино и силой рассудка удержит свой похотливый приап в незыблемом состоянии, — бесплатно получит ещё вина, сладкое зрелище милой гинекеи и уважение товарищей. Но тому необузданному срамцу, которому не удастся совладать со своим бесстыдным приапом — и тот, не подчинившись воле хозяина, устремиться к облакам, — придется заплатить за вино тройную цену! Кто? Кто господин своего оружия? Есть здесь такие? Может быть, ты, Ксенофонт? Или ты, Посий? Смелее, воины, смелее! А как себя чувствует ваш командир? А, стратег?
    Нокосфен хлопнул Мастора по плечу:
    — Сын Берта! Гетеры восхищаются стремительностью твоего асолу. А сможешь ли ты его укротить вне схватки?
    Мастор почесал затылок.
    — Испить вино из ног такой менады, держа кинжал в ножнах, — задача не из лёгких. Неужто в помощь призывать Гермафродита? Всё ж, Ноксик, я рискну. Вперёд!
    Под гогот и подтрунивание зрителей стратег подошёл к девушке, стал перед ней на колени (его тело окунулось в воду по грудь) — снял с неё набедренную повязку — отбросил в сторону и приник губами к килику. Умопомрачительный курчавый треугольник (как ни старался Мастор на него не смотреть) по мере того, как сосуд опустошался, а нимфа поворачивалась на бок, оказывался всё ближе... ближе... всё явственнее... и доступнее. А когда килик опустел вовсе — девушка хихикнула — слегка приподняла ножку — и вход в её блудливый Эдем предстал перед Мастором во всей своей вызывающей красе. Кокетка погладила себя по бёдрам — засмеялась и стукнула воина коленкой по лбу.
    Сын Берта поднялся на ноги — и над водой воспарил его высокий фал.
    Мужчины загоготали и захлопали.
    — Браво, мой друг, браво! — воскликнул торговец. — Теперь мы все знаем, что вы — настоящий мужчина! Разве такая репутация не стоит трёх оболов? Кстати, извольте мне их немедленно принести. Кто следующий, кажется вы, мой друг?
    Ни Темистос, ни Нокосфен, ни Посий, ни Ксенофонт с Севием не избежали участи Мастора — их фаллосы точно так же не послушались своих хозяев и попытались дотянуться до заветного лона. Ведь ни один фаллос Борисфениды, ни один фаллос Эллады, ни один фаллос Ойкумены не является слугой своего господина, а живёт собственной, вольной жизнью, когда служа, когда ослушиваясь того, кто пытается им повелевать.
    Друзья вышли на берег.
    Дыхание Гелиоса уже не казалось столь жарким. Мастор обошёл Посейдоний — Филомины нигде не было. Пару раз ему даже показалось: вот... ну вот же она!.. Однако лица девушек были надёжно загримированы, а их формы... О, формы! Богини! Сын Берта — дождись ночи!
    Вдруг загудели литавры. Подняв клубы пыли, визжа, танцуя, распевая хульные оды и фаллические четверостишья, к пляжу приблизилась закончившая пировать свадебная компания. "Боги" спустились с "Олимпа" и смешались с пьяной и бесстыдной толпой. Едва ступив на прибрежный песок, Зевс-Аристоним, Гера-Метродора, Гестия, Афродита, Гименей, Гермес, Деметра, Эрот, Гефест, Дионис, Гармония, Аполлон, не говоря уж о братии сатиров и менад, даже и не подумав чем-либо прикрыть свои раскрасневшиеся от вина и солнца лица, тут же сбросили с себя хламиды и набедренные повязки.
    Но два человека оставались одетыми — невеста Архепола и её жених, впрочем, уже не жених, муж Идан.
    О! К ним тут же сбежался весь пляж — ведь сейчас произойдёт Нечто! Оооо! О-о-о-о! Сейчас начнётся Оживление Нимфеи! Таинство Одухотворения