Храм Афродиты
                                     роман-мистерия

                            Часть I  Любимая девушка ангела        

   1. Загадка острова Борисфен

Газета "Московский вернисаж"
15 мая 2002 года

    Порядком заезженное слово — "сенсация"! Но в этом случае без него не обойтись: в Чёрном море, на одном из небольших необитаемых островов в шестидесяти километрах от Одессы и в десяти от Очакова совместной российско-украинской экспедицией Государственного Эрмитажа и Института археологии Украины была открыта главная площадь загадочного древнего города, по уровню культуры и цивилизации далеко обогнавшего своё время. Город этот существовал две с половиной тысячи лет назад и его жители уже тогда умели пользоваться кремневыми зажигалками, компасом, телескопом. А в центре площади стоял каменный столб с надписью: T e l e j o h o V . От него в разные стороны разбегались медные провода.
    Что это? Царство инков? Ацтеков? Хазар? Скифская Атлантида?
    Ни то, ни другое, ни третье. Город этот в 647 г. до нашей эры основали древние греки и назвали его — Борисфен.
    В том, что на заброшенном ныне острове в древности находился цветущий город, нет ничего удивительного. Удивительно другое: почему его жители, зная то, что остальное человечество узнало лишь через века, сохранили свои знания в тайне?
    Что ж, раскрытие загадок Борисфена продолжается. И успешно: недавно найдена главная его святыня — Храм! И оказалось, что он посвящён не верховному богу Олимпа — Зевсу, не покровителю путешественников — Гермесу и не владыке морей — Посейдону, а самой юной, самой очаровательной из бессмертных, богине любви — Афродите. Хотя что в этом странного? Остров этот — первый клочок суши на долгом пути мореплавателей. После опасного, изнуряющего перехода чего могли жаждать эллины? Конечно, вина и женщин! И культ Афродиты на острове отнюдь не случаен.
    Однако вернёмся к храму. Уже расчищен весь теменос — священное место, состоящее из ограды, каменного жертвенного алтаря и самого храма. На наших глазах из под земли, столько веков хранившей секреты могучей цивилизации, археологи извлекли статуэтки трёх богинь — Кибелы, Деметры и Артемиды; затем появился кувшинчик, напоминающий обнажённую девушку — разумеется, Афродиту.
    Все это настолько захватывающе и интересно, что уже не понимаешь, где ты и какой на дворе век!
    Но загадок находка храма принесла больше, чем ответов.
    Учёным удалось определить, что каждый год в ночь после первого дня месяца Гекатомбеона (в современном исчислении 15-го июля) на главном празднике города — Празднике Трёх Богинь, матери богов — Кибеле, богине плодородия — Деметре и богине охоты, лесов и целомудрия — Артемиде горожане приносили три какие-то жертвы. Лишь после этого их снова брала под своё покровительство Афродита. Но в чём заключались эти жертвы и как проходил ритуал жертвоприношения — покрыто тайной.
    Дело в том, что это могли быть и человеческие жертвы: рядом с храмом, в ботросе, культовом колодце, куда жители Борисфена сбрасывали умерщвлённых в честь богов животных, археологи обнаружили кости людей.
    То, что в иерархии ценностей островитян любовь стояла выше жизни, свидетельствует и надпись на портике храма: "Чти Зевса — не боле Демона, но Эрос — паче Смерти".
    Большинство исследователей всё же не могут согласиться с тем, что, поклоняясь Афродите, греки торжественно убивали друг друга.
    Однако существует ещё один аргумент, косвенно подтверждающий гипотезу человеческих жертвоприношений на ключевом празднике города: ночь средины лета у коренных жителей этих мест — понтийских славян считалась ночью Дьявола. В эту ночь разрешалось всё. Всё то, что запрещено в другое время.
    Неужели эти совпадения неслучайны?
    Похоже, ответ мы узнаем не скоро — не найдено никаких письменных документов, проливающих свет на обычаи и традиции живших в городе Афродиты древних греков и праславян.

2. Цветы от премьер-министра

    Генри О'Брайт взглянул на часы. Стрелки, словно руки полицейского, застыли в жесте "движение направо".
    Генри глянул направо — в дверях служебного выхода из театра появилось несколько подтянутых молодых людей. Затем вышли мэр Вены Арис фон Ним, директор Венской оперы фрау Дора Мэтр, строительный магнат Рихард Польксент, известный писатель Отто Герд и ещё какие-то надутые лица, которых журналист никогда раньше не видел.
    Премьер-министра Австрии Вернера фон Брёккера он, конечно, узнал сразу — острый нос, чёрный фрак... Ну вылитый пингвин. И походка пингвинья.
    "Высокие лица едут похмелиться", — подумал Генри и отошёл в сторону.
    Лица расселись по лимузинам.
    Генри закурил. Вообще-то он не курил. Тем более перед встречей с девушкой. Да и не просто с девушкой, а, между прочим, солисткой балета.
    Некстати вспомнился разговор с директором Зальцбургского академического театра Герцем Циммерманом:
    "Генри, ты, я вижу, предпочитаешь виски? Это же несусветная гадость!" — "А что, по-твоему, лучше?" — "Конечно, коньяк!" — "О, Герц, — он тогда ему ответил, — пойми: выпил рюмочку виски — и чувствуешь себя джентльменом!" — "А выпил рюмочку коньячка, — парировал Циммерман, — и чувствуешь себя Наполеоном!"
    Да... А кем себя чувствуешь после сигареты?
    Генри глянул на окурок и выбросил его в урну.
    Артистов всё не было.
    Он достал мобильный телефон и нажал несколько кнопок:
   — Алло, Джованни?
   — Си, Энрико! Буонасера! — отозвалась трубка.
   — Привет. Ты где?
   — Как где? В Италиа!
   — Ты с ума сошёл! Когда же ты доберешься до Австрии?
   — Завтра, соле мио, завтра.
   — Позвони, когда будешь подъезжать к Зальцбургу, о'кей?
   — Ва бене, мио импресарио!
   — Слушай, Джо... — Генри хотел ещё что-то сказать, но в этот момент из театра начали выходить артисты. Он быстро попрощался и выключил телефон.
    Сначала показались два парня (и снова вспомнился Циммерман, привязался же, чёрт этакий: "В балете девушки — орхидеи, а юноши — фиалки". — "Почему, Герц?" — "Потому что все балерины — принцессы, а юноши — голубые").
    За мальчиками шёл директор балета — длинный, похожий на цаплю мужчина, за цаплей — несколько девочек и, наконец... наконец... та, которую он ждал, — Оксана Сребринка. Сейчас она выглядела так же привлекательно, как и на сцене — чуть выше среднего роста, светлые волосы, голубые глаза, небольшой острый носик, обтягивающие джинсы, жёлтый с немыслимыми разводами свитер... Однако... однако у неё в руках не было того букета с запиской, что он ей передал через администратора. Прочитала ли она её?
    Генри сделал шаг к девушке.
    Внезапно путь ему преградил какой-то мужчина — лет тридцати пяти, может быть, сорока. Строгая причёска, серьёзное лицо, жёсткие, колючие глаза... Откуда он взялся? На охранника не похож.
    Балерина бросила на них обоих беглый взгляд — очаровательно улыбнулась — и, подхватив под руку своего партнёра, высокого блондина, грациозно пошла к автобусу.

4. Непрочитанная записка

    В гостиничном номере Оксаны и Лёши собрались четверо: хозяева и их друзья — Наташа и Сергей. Собственно, сюда поселили мальчиков — Лёшу с Сергеем, но они со своими подругами нашли выход из этой несуразицы.
    Вечные гастрольные кипятильники подогревали для чая воду, привидения сигаретного дыма одно за другим вылетали в открытое окно, как раз кстати припасённое пиво было откупорено и в некоторой степени выпито.
    Лёша хлопнул себя по лбу:
   — Ребята, слушайте прикол! Захожу я сегодня в магазин. Захожу, значит, а продавщица мне: "Гутен таг!" А я, блин, всё перепутал, и отвечаю: "Данке шён!"
   — Ну ты и чукча...
   — Слышь, Наташ, я тебе тоже по вечерам буду говорить: "спасибо"!
   — Тогда я тебе по утрам: "Молодой человек, здравствуйте"!
   — Оксана, а ты сегодня что делала?
   — По Вене гуляла. Гуляю себе, гуляю, затем смотрю — уже четыре, пора возвращаться в гостиницу. Захожу в трамвай, ищу кондуктора — а его нет. Подхожу к какой-то бабульке и говорю ей: "Продайте, пожалуйста, билетик".
   — На каком языке? Ты же немецкого не знаешь.
   — По-английски: "Sell me one ticket, please". А та не понимает. Я ей протягиваю киевский талончик — мол, продайте мне такой же, только здешний. Та взяла его в руки, крутит и лепечет: "Nein! Nein!" "Мадам, — говорю, — я не продать, а купить такой же хочу", — и показываю ей мелочь. Бабка скривилась, полезла в кошелёк и суёт мне несколько центов.
   — Решила, что ты у неё деньги стреляешь?
   — Ну...
    Ребята засмеялись.
   — И чем всё закончилось?
   — Да ничем. Вышла на следующей остановке и пешком пошла.
   — Да, эти австрийцы настоящие турки, — поддержал девушку Сергей. — Вот, например, служащие нашей гостиницы уверены, что мы сплошь... знаете кто?
   — Кто?
   — Нас же расселили "мальчик с мальчиком, девочка с девочкой". Я случайно подслушал кусочек их разговора: "Русский театр приехал. Во дают!" — "А что такое?" — "Как что? Исключительно лесбиянки и педерасты!"
    В комнате снова раздался смех.
   — Сами они... это... — вошёл в кураж Сергей, — смотрите, что я купил!
   — Что?
   — А вот что.
    Серёжа полез в чемодан и достал оттуда штопор. Ребята переглянулись:
   — Ну и что?
   — А то: когда я его увидел, меня чуть кондрашка не хватила.
    Лёша взял в руки штопор, покрутил его, но не обнаружил ничего особенного.
   — Штопор как штопор. В нашем "Фуршете" точно такие же продаются.
   — Ты на этикетку, на этикетку глянь!
    Лёша глянул на этикетку, несколько секунд чего-то соображал и упал на кровать:
   — Вот это да! Фирмы "Pedrini Eleganto"! Класс! Я себе тоже такой куплю!
   — И подари Петровичу. На день рождения. Вместе с баночкой вазелина. Нет, лучше когда из театра увольняться будешь. А то он тебя после такого подарка сам на фиг вышвырнет.
   — Ой, можно подумать расстроюсь! Все наши уже давно за границей! Илюша с Варюшей — что? Всего год как в Мюнхене а, глянь, уже вторую машину купили. А Женя? В Париже!
   — Он там застрял в кордебалете.
   — Ну и что? Да я за три тысячи баксов согласен застрять хоть в корде, хоть у негра в заднице. Мы с Оксаной дотанцуем сезон и тоже на фиг куда-нибудь двинем.
   — Ага... к неграм в задницу... Какая у тебя лёгкость в мыслях! Чего ж до сих пор не двинули? В приличных театрах конкурсы по сто человек. Даже в корду. А вы же, блин, с претензией — солисты!
   — Не мули. В Париже можно и в корду. Правда, Ксюш?
   — Фигушки. Я уже своё откордобила. Причём в Монте Карло.
   — Ой, можно подумать! Монте Ка-а-арло! Тоже мне, крайняя плоть Европы... Ну и прыгай в своей "Кармине Буране" за девятьсот гривен в месяц.
   — Зато в приличной роли.
   — Слышь, Оксана, а ты это, друга своего попроси, чтобы он тебя в Венскую оперу устроил.
   — Какого друга?
   — Ну, какого-какого... Премьер-министра! Он перед тобой сегодня как павлин фуфырился!
   — Скорее как индюк.
   — Ксюш, о чём вы с ним ворковали?
   — О том, Лёха, что ты — круглый дебил.
   — Он ведь тебе и подарил там что-то. Покажи, что.
   — Что, что... календарик.
   — Врёшь. Не календарик, я видел.
    В дверь постучали.
   — Блин, это Петрович, — прошептал Лёша, — сейчас будет орать, чтобы глушили базар. Открыто!
    В дверном проёме показалась головка Нинель — самой молодой в их труппе, недавно окончившей хореографическое училище балерины. Все её считали немного придурковатой. Зря — девочка просто была очень старательной. Потому никто и не хотел с ней водить дружбу.
   — Оксана, можно тебя на минутку? — робко спросила Нина.
   — Нинель, заходи! Хочешь пива?
   — Не-е-е... Оксана, я хочу тебе что-то сказать. Выйди, пожалуйста.
   — Вечно у тебя прибамбасы. — Оксана глотнула пиво и вышла в коридор.
   — Чего тебе?
   — Пошли ко мне...
   — Зачем?
   — Пошли...
   — Нин, ты случайно не лесбиянка? Два часа ночи! Что я буду делать в твоём номере?
   — Читать письмо.
   — Какое письмо?
   — Там тебе письмо.
   — Мне? От кого?
   — Не знаю...
   — Ну вот, совсем рехнулась.
   — Оно написано по-английски.
   — По-английски? Тогда идём.
    Войдя в номер, Нина протянула Оксане какую-то бумажку. Похоже, вырванный из записной книжки листик. Аккуратным правильным почерком на нём было написано:

    Сначала Оксана ничего не поняла — буквы прыгали, разбегались, слова наползали друг на друга. Но затем, пробравшись сквозь частокол сумбура, она поняла — опять мимо пролетело что-то, что могло перевернуть её жизнь. Опять, как это уже не раз бывало, удача её поманила... поманила... и... скорчила рожицу.
    ...после спектакля у служебного выхода из театра...
    Ни адреса, ни номера телефона.
    Ещё раз пробежав взглядом записку, Оксана подняла глаза на Нину:
   — Откуда у тебя это письмо? 
   — А ты никому не скажешь?
   — Я тебя сейчас задушу и никому об этом не скажу. Почему ты не отдала мне его раньше? 
   — Ксюш... — захныкала Нина.
    Оксана взяла себя в руки:
   — Ну говори же.
   — Только пожалуйста... никому... никому не рассказывай. Обещаешь?
   — Что "не рассказывай"!?
   — Ну... ты букет премьер-министра куда дела?
   — Оставила в театре.
   — А удобрения к нему?
   — Выбросила.
   — Вот, вы все их в мусорную корзину повыбрасывали. А я подумала: привезу маме. И когда вы вышли из гримёрки, я эти конвертики повытаскивала. А там ещё букет валялся, тот, который ты туда зашвырнула. Так я и от него конвертик срезала. Я заметила, что он не такой, как все. Но в театре открывать его не стала. А сейчас пощупала — бумажка там. Ну и открыла. Смотрю — тебе письмо. Так что не кричи... я ведь вообще могла тебе об этом не говорить. И, пожалуйста, никому не рассказывай... что я... это... удобрения...
   — Ччёрт... Извини, Нинель, я подумала: тебя попросили мне передать, а ты и забыла... Ох, Нинка! Который час? Полтретьего... Блин... Поезд в семь пятнадцать... Ты уже собралась? Ладно, спокойной ночи, спасибо. Пойду и я собираться.
   — Оксан!
   — Что?
   — А чего там написано?
   — Там написано, что мы с тобой самые красивые девушки в нашей труппе.
   — Не ври.
   — А я и не вру. Ведь так оно и есть. Правда? Пойду я... пока.
   — Пока.
    Нине показалось, что Оксану нужно остановить, ещё о чём-то спросить, но, пошуршав в своих мыслях, она там не нашла ничего, кроме нескольких фантиков — и отправилась спать.

    Перелетев через пустыню и два моря, Генри остановился у третьей линии горизонта — на небольшом острове.
    Какой сегодня день? 15-й. Таргелиона, третьего года 69-й Олимпиады...
    Он, Мастор, сын Берта, посмотрел по сторонам и обнаружил, что находится в своём родном городе, Борисфене, на месте погребения усопших — некрополе. Льняной хитон цвета портокалле — шафранового с чёрным — Гелиоса и Танатоса — цветов священного отряда фаланги Ахилла, ниспадал с его плеч до бёдер, ремешки сандалий, обвив голени, сошлись в прочные узелки, на левом боку к его поясу, поясу стратега, был пристёгнут короткий меч.
    Попрощавшись с мёртвыми: "Да пребудут в Элизии Души ваши, о подданные государства Аида!" -- Мастор покинул некрополь.
    За некрополем начинались жилые кварталы акрополя. День стоял жаркий, однако людей на улицах было много — мужчины в лёгких хламидах сидели прямо на траве вокруг лавочек продавцов вина и, потягивая разбавленный мускат, о чём-то лениво спорили; женщины в складчатых пеплосах несли кто гидрию с водой, кто кошёлку с рыбой; куда-то торопились, скорее, делали вид, что торопятся, стриженные рабы в хленах...
   — Хайре, Мастор! — вдруг услышал он своё имя.
    Ксенофонт, Нокосфен и Посий, каждый с киликом вина, жестом призывали его к себе.
   — Доброго дня, воины! Не могу! Служба! — ответил сын Берта и пошёл дальше.
    Миновав жилища акрополя, он очутился на центральной площади города — агоре Амазонок. В её центре был разбит бассейн в форме Понта Эвксинского. А вокруг него, там, где были расположены понтийские города — Тира, Истрия, Пантикапей, Феодосия, Херсонес, Ольвия, Диоскурия — сидели терракотовые лягушки. С их языков в бассейн текла вода. Рядом с лягушкой-Борисфеном возвышалась мраморная стела с амазонкой. Это был пантеон гинайкоса Гилеи — отряда амазонок, которые первыми отправились из Милета на завоевание новых земель, первыми высадились на этом острове и силой, хитростью и женскими чарами подчинили себе местных варваров — киммерийцев.
    Мастор прошёл мимо пантеона и подошёл к резиденции правителя Борисфена — архонта Аристонима. Вход в здание охранял каменный сфинкс, Сфинктерос, как его называли за глаза. Б-р-р-р... какой гадкий... Воин показал Сфинктеросу кулак, пошёл дальше и остановился у высокого здания с колоннами и надписью на портике:
Чти Зевса — не боле Демона, но Эрос — паче Смерти.
    Это был храм. Храм Афродиты Понтийской. После захода солнца здесь всегда бывает людно. Но сейчас лишь две дежурные гетеры скучали у ограды и лениво жевали сушёные лапки сколопендр.
    Из храма донеслись звуки лютни. И дивный женский голос воспел гимн острову — "Элегию Пеннорожденной Богине".
    "Ах да, сегодня у нас гость, — вспомнил Мастор, — какой-то Эсхил". По протоколу сын Берта тоже должен был присутствовать на приёме в честь модного драматурга, но стратег, сославшись на дела, отказался.
    Песня смолкла. В дверях храма показались два стражника, за ними — архонт Аристоним, экзарх храма Афродиты -- Метродора, ойкист Поликсен и гость острова — тот самый Эсхил.
   "Эрудиты в храме Афродиты", — подумал Мастор и поднял правую руку:
   — С добрым счастьем!
   — Доброй судьбы! — поприветствовали сына Берта высокие лица и побрели в сторону колесницы.
    Вдруг Эсхил остановился, повернул к Мастору голову и громко крикнул: "Хайрэ! Это автоответчик! Оставьте сообщение — я вам перезвоню".
    Мастор хотел было... но в этот момент из храма начали выходить артисты. Сначала два юноши с лютнями в руках ("лютики",  — подумал Мастор); за юношами — куратор: грузный, похожий на тюленя, атлет; за тюленем — несколько гетер и... наконец! наконец! та, которую он ждал, та, у которой такой чудный голос и которую он так жаждал.
    Да, это была она — первая жрица храма Афродиты Филомина Вега: классическая фигура, светлые волосы, небольшой острый носик, яркий, жёлтый с немыслимым орнаментом хитон... А глаза! Её глаза были фантастически голубыми!
    Мастор подошёл к девушке.
    Она остановилась... слегка ему улыбнулась и, подхватив под руку своего партнёра, высокого киммерийца, засеменила по террасе, ведущей на главный пляж острова — Посейдониум.
    Где-то раздался звон колоколов. Звонили, вероятно, к обедне.
    "Странно, откуда здесь христианская церковь?" — подумал Мастор.
    Колокола загремели громче... ещё громче!.. громче!! их звук стал резким! визгливым! пронзительным!
    Кто-то настойчиво тискал входной звонок.
    Чёрт... Шарлотта опять явилась без звонка... Как же, "без звонка"! Ещё с каким звонком!
    Генри вылез из ванны, наспех вытерся и набросил халат.
    Он открыл входную дверь.
    На пороге стояла Филомина Вега.

Неаполь
    1 июня, суббота.

    В первый момент Генри показалось, что он ещё не выбрался из своей медитации, что стоящая на пороге его квартиры девушка — не что иное, как привидение из прошлого. Или из его нелепого, деформированного эзотерической литературой воображения.
    Затем до него дошло: перед ним — как две капли воды похожая на Филомину Вегу — Оксана, русская балерина.
    Что ж, ничего удивительного — он ведь Филомину придумал, вообразил, и его фантазия не нашла ничего лучшего, как наделить её чертами солистки балета.
   — Извините за беспокойство, — её английский был безупречен, — я не отниму у вас много времени.
   — Нет-нет-что-вы-что-вы... заходите... — засуетился Генри, — присаживайтесь... сюда... нет-нет, сюда... здесь удобней... сумку можно сюда... хотите кофе?
   — Спасибо, не откажусь. Где у вас можно помыть руки?
   — Здесь, пожалуйста, здесь, вот... чистое полотенце...
    Девушка скрылась в ванной.
    "Oh, those Russians, они просто крейзи!, — подумал Генри, насыпая  в кофеварку кофе. — Вот так взять и приехать? Даже не позвонив? Что за безрассудство! Что за взбалмошность! Стоп... Ничего не понимаю... А как она меня нашла? Я же ей не написал ни номера своего телефона, ни адреса?"
    Когда гостья вышла из ванной, кофе как раз подоспел.
   — Не возражаете, если мы попьём кофе в гостиной? — учтиво спросил у девушки журналист.
   — А там курить можно?
   — Вообще-то... э... можно.
    Разве мог он отказать привидению? 
    Генри поставил на поднос кофе, сахар, сливки, вазу с конфетами... Сам он сладости не любил, но всегда держал их для Шарлотты. Он взял поднос, перенёс его в гостиную, поставил на стол, указал гостье на кресло, сам сел в другое напротив. Оксана достала пачку сигарет. Генри пододвинул к ней пепельницу и... и тоже закурил.
    Молчание нарушил попугайчик Гефа:
   — Гетера! Гетера! — прощебетал он и запел что-то весёлое.
   — Вы меня ждали после спектакля? — спросила гостья.
   — Конечно.
   — Видите ли, я прочитала ваше письмо позже... в гостинице.
   — Понимаю. Но не пойму, хоть убейте, как вы меня нашли.
   — Ну, вы же мне написали: "Зальцбург, Академический театр, Герц Циммерман, директор".
   — Так вы что, уже побывали в театре?
   — Ну да.
   — И разговаривали с Циммерманом? — Генри чуть не уронил чашечку.
   — По телефону. В театре его не было — он ещё спал.
   — Невероятно... Откуда же у вас номер его домашнего телефона?
   — Я вахтёршу упросила ему позвонить. Она набрала номер и дала мне трубку. Вот. Ну, я ему объяснила, что вы мне оставили записку, что мы с вами разминулись и что вот я приехала устраиваться на работу.
   — А он?
   — Он ответил что-то невнятное... дал мне ваш номер телефона и адрес. Я вам звонила, но срабатывал автоответчик.
   — Оригинально... Так вы что, из Вены ночью выехали?
   — Где-то в полчетвёртого утра.
   — И как добрались до Зальцбурга? Проблем не было?
   — В общем... не было. Схватила сумку, вызвала такси и — на Вестбангоф. Смотрю — через две минуты интерсити на Зальцбург.
   — Значит, вы приехали на поезде...
   — Не-а, меня контроль высадил. Я билет не успела купить.
   — Хммм... И это "без проблем"?
   — А-а-а... делов-то. Вышла на трассу и стала голосовать.
   — Так ведь было ещё темно!
   — Ну и что? Сначала один подобрал, он до какого-то города меня довёз, Линца, что ли? Не знаю... Затем другой, но он тоже не в Зальцбург ехал.
   — А они вас не приняли за...
    — Гетера! Гетера! — снова заорал попугай.
    Девушка улыбнулась:
   — Ваш попугайчик — грек?
   — Да, — усмехнулся Генри, — купил я его, действительно, в Греции.
   — И как его зовут?
   — Гефа.
   — Почему Гефа?
   — Раньше у меня было два попугайчика: девочка и мальчик. Девочку я назвал Афродитой, мальчика — Адонисом. По древнегреческой мифологии Адонис и Афродита — счастливые любовники. Но затем... затем мой Адонис стал ревновать подругу к своему отражению в зеркале. Он ей тоже тогда кричал: "Гетера! Гетера!" И я дал ему другую кличку: Гефест. Это имя ревнивого мужа Афродиты.
   — Интересно... И где же теперь его богиня?
   — В один прекрасный день покружилась-покружилась по квартире и вылетела в открытую форточку.
   — Замечательно, — засмеялась Оксана, — совсем как в жизни...
   — Ну хорошо, а с вами-то что дальше было?
   — Когда?
   — По пути в Зальцбург. Что-то мне подсказывает, что ваши проблемы контролем не закончились...
   — Ерунда. Проблемы как собаки — нападают на тех, кто их боится.
   — Хммм...
   — Рассказать?
   — Конечно.
   — Ну третий, что меня подобрал... Он мне сразу не понравился. Толстый какой-то, лысый, с волосами на руках до ногтей. Но делать нечего, едем. А через какое-то время гляжу — в лесок свернул. "Так ближе", -- говорит. "Оп-па, -- соображаю, -- кажется, влипла..." И точно — остановил машину, клешню свою кладёт мне на плечи, прижимается... Сопротивляюсь, царапаюсь, а он блузку расстёгивает. И домогается, гад паршивый, сил нет! Рассказывать дальше?
   — Нужно позвонить в полицию.
   — Не нужно. Он сам позвонит.
   — Даже так?
   — Угу. Ну, в общем, отбиваюсь и прикидываю: "Что делать"? А потом смекнула: "Мне нужно в кустики", — говорю. А он усмехается: "Хорошо, но сумку оставь". Вышла я из машины, отошла в лесочек, стала за дерево... Стою. "А дальше что?" — думаю. Ещё и дождик накрапывал — съежилась и дрожу. А он, видно, дожидаться устал и вылез из машины. Зовёт меня, орёт, придурок. Затем в лес пошёл. Рыщет, зажигалкой подсвечивает. А когда он чуть отошёл, я — ноги в руки — и в машину. Гляжу: ключ в замке торчит, завелась — и на трассу! А он бежит сзади и вопит: "Стой! Стой!" -- "Ага, сейчас", -- думаю. Вот так я и приехала в Зальцбург. Нашла театр... Ну, дальше знаете...
   — А машину где бросила? — Генри поставил вопрос так, что в нём зазвучали нотки "ты".
   — Зачем бросила? Вон, под вашими окнами стоит, — не поддалась на его трюк гостья.
   — Мамма миа! Ты с ума сошла!
   — А что бы вы сделали на моём месте? Вам нравятся волосатые пальцы?
   — Вы, русские, отчаянные.
   — Я, кстати, украинка. Впрочем, называйте меня как вам угодно.
    Генри разлил остатки кофе. Да... Украинка... Похоже, украинские женщины такие же самонаводящиеся, как и украинские ракеты. Вот, залетела одна... Дописался... писатель... А собственно, чего я переживаю? Сходим с ней к Циммерману, он ей, конечно, откажет, посажу её на поезд и... нет проблем.
    Лицо журналиста засияло оптимизмом.
   — Ну что? Какие пожелания? Небольшая экскурсия по городу?
   — Может... лучше позвонить Циммерману?
   — Э-э-э... в субботу как-то неудобно... Давай в понедельник. До понедельника можешь остаться в Зальцбурге?
   — До понедельника?
   — Видишь ли, завтра у меня ответственный эфир.
   — Остаться-то я могу, но... мне нужно посчитать на сколько дней мне хватит денег на гостиницу .
   — Ну что ты, располагайся у меня. Здесь две комнаты, одна из них в твоём распоряжении.
   — Спасибо. Только... — выражение лица девушки стало каким-то жёстким.
   — Только что?
   — Вы полагаете, мне придется остаться в Зальцбурге только до понедельника?
   — Ну... до вторника.
   — Интересно.
   — Что интересно?
   — В своей записке, вы, господин О'Брайт, как бы предложили мне устроиться здесь на работу.
   — Это было бы, конечно, замечательно... но... я ведь ничего не обещал, предложил только представить... вас директору театра господину Циммерману... Всё зависит от него. Мы с ним друзья, но...
   — Понимаю, господин О'Брайт, понимаю. Что ж, обойдёмся без экскурсии. Я приехала в Зальцбург не ради неё.
    Генри засуетился:
   — Ну... тогда давайте... поговорим... например... о высоком.
   — А вы что, собирались разговаривать со мной о низком?
    Журналист окончательно растерялся, но девушка его "спасла":
   — Я хочу немного отдохнуть.
   — Конечно, конечно. Идёмте, я вам покажу вашу комнату.
   — Оргия! Оргия! — вдруг заорал попугай, слетел с люстры и забрался в клетку.

   Экспресс из Неаполя Вена встретила бесконечной чередой рельсов: разбросанные с обеих сторон поезда параллельные линии то разбегались по туннелям, то появлялись вновь и, наконец, сошлись в один безбрежный поток, в фарватере которого состав доплыл до шестой платформы Westbanghof — западного железнодорожного вокзала, откуда сегодня утром солистка Киевского театра оперы и балета Оксана Сребринка отправилась в Зальцбург.
    Джованни взгромоздил на плечо чехол с синтезатором, подхватил Танину сумку и вышел из вагона.
   — Как ти дальше едешь? — спросил он у попутчицы.
   — Поезд на Киев через двадцать минут. Билет есть. Только нужно узнать, с какой платформы. Так, где у них здесь... ага, вон — со второй. Пошли, проведёшь.
   — Ва бене. А затем как?
   — Пересадок больше не будет.
   — Я не о том. Ми, как ти думаешь, ещё встретимся?
   — Не знаю... может... В другой жизни...
   — А-а-а... Я в этот реинкарнацио не верю.
   — А во что ты веришь?
   — В то, что я тебе дам номеро своего телефоно, будешь в Италиа — позвони.
   — Ну, давай... если буду...
    Татьяна записала номер телефона, подставила щёчку (попутчик ловко чмокнул её в губы), прыгнула в вагон и растворилась в вечности. От неё остался лишь привкус помады, облачко тёрпких духов и щемящее чувство одиночества.
    Душе музыканта вдруг захотелось выпить. Хотя почему, собственно, вдруг? Выпить ей хотелось всегда.
    Джованни вышел из здания вокзала и побрёл по широкой, обставленной с обеих сторон витринами улице. Квартала через полтора какой-то, по виду недорогой, погребок распахнул ему свои объятья.
  
 

   — Извините, наш ресторан закрывается, — вежливо произнёс официант, слегка поклонившись Оксане и протянув Генри счёт: шницель "по-венски", отбивная "а-ля Орли", греческий салат, два сока... Сумма не показалась журналисту значительной.
   — Спокойной ночи, приходите ещё! — попрощался официант.
    "Во дурак... Кто же это мужчине с такой девушкой желает спокойной ночи?"
   — Auf Wiedersehen! — бросил ему Генри и повёз Оксану домой.
    Было заметно, что за день она вполне освоилась не только в своей комнате, но и во всей квартире: в самых неожиданных местах валялись балетные тапочки, кофточки, какие-то бумажки, шпильки, журналы, аудиокассеты... В ванной висел мокрый спортивный костюм, под которым блестело небольшое "Лебединое озеро".
   — Ой! — гостья юркнула в ванну, схватила тряпку и приняла позу неопытной прачки.
    Генри включил Барри Уайта.
    За ужином ему удалось немного завоевать расположение девушки, но её "you" по прежнему звучало как "вы".
   — Оксана, выпьешь чего-нибудь? Или уже спать хочешь? — крикнул он в ванну.
   — Я днём выспалась, — послышалось оттуда, — а выпить? Ну, чего-нибудь сладенького...
    Генри открыл бар. Для гостей, собственно для Шарлотты, у него был комплект женских напитков: шерри-бренди, шампанское, мартини, фризанте, джин-тоник... "Да... Если бы в раю было шампанское, они бы обошлись без этих глупых яблок," — подумал Генри и снова крикнул в ванну:
   — Мартини? Шампанское? Шерри-брэнди?
   — Мартини, — девушка вошла в комнату, залезла с ногами в кресло и накрыла бёдра пледом.
    Генри налил ей мартини, себе виски и, копируя балерину, залез "с ногами" на диван по другую сторону столика.
    Оксана засмеялась:
   — Я что, действительно так манерничаю?
   — Действительно, — передразнил её Генри и протянул ей стакан. — Ну, что, "на здо-ро-вие"! — сказал он по-русски. — Кажется, у вас так говорят?
   — Так у нас говорят только в ваших дебильных голливудских фильмах. А вообще первый тост у нас: "За знакомство!"
   — Ну, тогда за знакомство! За неожиданное знакомство!
   — Почему неожиданное? — Оксана отхлебнула мартини, — разве записку мне написали не вы?
   — Но я же не предполагал, что ты залетишь ко мне в форточку.
   — Как залетела, так и вылечу. Как Афродита от вашего попугая.
    Услыхав знакомое слово, Гефа встрепенулся:
   — Гетера! Гетера! — проскрипел он и перелетел на люстру.
   — Милорд, ты не прав, — ответил ему Генри и потянулся к телефону. — Извини, Оксана, мне нужно позвонить.
    Он набрал номер.
   — Чёрт... опять... Алё! Джованни! Меня уже задолбал твой дурацкий автоответчик! Перезвонишь ты мне когда-нибудь или нет? Чао!
   — У меня завтра с этим итальянцем прямой эфир, — обратился журналист к Оксане, — он должен был приехать в Зальцбург ещё утром. Мы договорились что он у меня переночует и, заодно, мы обсудим план передачи. И где он? Как это назвать?
   — А вы разве не знали: если итальянец говорит "утром", это значит "может быть завтра вечером", а "завтра" — по-итальянски "никогда". Так что, похоже, накрылся ваш эфир.
   — Ну, успокоила. Спасибо за поддержку. Ты была в Италии?
   — На гастролях.
   — Ну и как? И вообще расскажи немного о себе.
   — Ой, не сейчас, как-нибудь... Лучше вы о себе. Генри, кто вы?
   — Я? Тележурналист...
   — И чем конкретно занимаетесь? Новостями? Спортом? Погодой?
   — У меня своя передача, называется она "Гениальные шизофреники".
   — Вы её ведёте из сумасшедшего дома?
   — Что ты, — улыбнулся Генри, — все мои "шизофреники" здоровы. Но они — люди необычные, творческие, создающие что-то из ряда вон выходящее, а потому публика их зачастую принимает за ненормальных.
   — И много их у вас?
   — К сожалению, мало. А гениальных и подавно.
   — Настоящих буйных мало, вот и нету вожаков... Это из Высоцкого. Слышали о таком?
   — Слышал.
   — Откуда?
   — Я два года работал в Москве. На CNN.
   — Вот это да! И русский язык знаете?
   — Ну, "знаю" нельзя сказать... так, понимаю. Интересное было время... "перьестройка".
   — Не "перье", а "перестройка".
   — Ну, я же тебе сказал, что русский знаю плохо.
   — Так о ком же ваши передачи?
   — О Пикассо, Дали, Бежаре, Феллини, Хичкоке, вашем Тарковском. Но не "живьём", видеоматериал брал в архиве.
   — А разве они шизофреники?
   — Нет, конечно. Они — гении, а гений, собственно, всегда в какой-то степени шизофреник. А завтра я впервые буду вести прямой эфир с человеком, о котором тоже можно сказать: "он — гений".
   — И как его зовут?
   — Джованни. Джованни Дель Пьерро. Ты о нём когда-нибудь слышала?
    Гостья наклонилась и стала рыться в сумочке:
   — Ой... я, кажется, где-то забыла сигареты... наверное, в ресторане...
   — Мои тебя устроят?
   — Спасибо.
    Она достала из пачки сигарету и потянулась к зажигалке.
   — Так ты когда-нибудь слышала о Джованни Дель Пьеро?
   — Не-а.
   — Это хорошо. О нём ещё никто ничего не слышал — это я его раскопал.
   — А кто он?
   — Музыкант, живёт в Неаполе...
   — И лабает, как уважающий себя шизофреник, на автомобильных гудках, да?
   — Нет. Он играет на птицах.
   — На ком, на ком?
   — На птицах. Джованни записывает птиц в лесу, вводит их голоса в синтезатор и затем этими голосами играет. Это что-то потрясающее! Включи завтра в шесть вечера телевизор — первый канал. Сама всё увидишь и услышишь!
   — Если ваш музыкант к этому времени явится.
   — Пожалуйста... не говори так, я суеверный.
   — Оргия! Оргия! — загорланил попугай.
   — Генри, вы не находите, что ваш друг какой-то озабоченный?
   — По-моему, он просто вырос в публичном доме. Его любимые слова "гетера", "оргия", "драхма"...
    Гостья затолкала в пепельницу окурок.
   — И что, ваши передачи смотрят?
   — У них в Австрии самый высокий рейтинг. Имею болшую аудиторию, — улыбнулся хозяин квартиры, и освежил стаканы. Последнюю фразу он произнёс по-русски.
   — Генри, а что вы за человек?
   — Мммм? А, действительно... Хороший вопрос. Давно у меня никто не брал интервью. Ты знаешь... пожалуй, первое, что пришло в голову, я человек свободный, делаю, что вздумается, ни от кого не завишу, неплохо зарабатываю...
   — Свободный — это как, неженатый?
   — Нет, не то... Ну, скажем, всем нам каждый день нужно что-то делать: приготовить завтрак, пойти на работу, кому-то там позвонить, с кем-то встретиться, посетить пару каких-то глупых мероприятий, постирать носки, в конце концов... Так вот, несвободный человек всё это делать не хочет, но делает. Надо. А свободный — из десяти надо оставляет одно-два, в остальном — делает, что хочет.
   — Это эгоизм.
   — Это позиция. Заметь, чаще всего то, что нам надо, на самом деле надо не нам...
   — Но вы ведь ходите на работу?
   — С огромным удовольствием. Я её обожаю.
   — И звоните тому-тому-тому...
   — Кому хочу. Кому надо — редко. И не очень люблю, когда звонят мне.
   — Почему?
   — Нам звонят только те, кто от нас что-то хочет, не так ли?
   — И носки вы не стираете?
   — Для этого у меня есть домработница.
   — Ну да, вы же не женаты... везде у вас свечечки — небось, для девочек припасли?
   — Я был женат дважды. Сначала — студенческое увлечение... Оно прошло... у нас обоих... и мы расстались. Сейчас переписываемся иногда... А со второй женой я прожил девятнадцать лет. У нас был дом в Сан-Франциско. Я любил её. Но как-то застал со своим другом — развернулся и ушёл.
   — И поэтому вы здесь?
   — Наверное... Я и сам не знаю, что меня сюда занесло.
   — И долго собираетесь пробыть в Австрии?
   — Трудно сказать... я ничего не планирую дольше, чем на несколько месяцев. В августе слетаю в Ричмонд к дочке, потом... потом скорее всего снова вернусь в Зальцбург.
   — А сколько вашей дочке?
   — Восемнадцать.
   — Генри... я всё хотела у вас спросить...
   — Ну так спрашивай.
   — Зачем вы мне написали записку?
   — Ты знаешь... как тебе объяснить...
   — Наверное, как есть.
   — Вот так сразу?
   — Можно постепенно.
   — Постепенно не получится.
   — Тогда сразу. Как стоматолог — дёрг и всё.
   — Вот ты шутишь, а мы с тобой, между прочим, прожили целую жизнь.
   — Ну да... Мне, между прочим, недавно исполнилось двадцать три.
   — Догадываюсь, что около этого. Я тебя, знаешь, где впервые увидел?
   — Ну, раз "целую жизнь", тогда в детском садике.
   — Опять шутишь... Нет, впервые я тебя увидел вчера в трамвае, когда ты какую-то фрау просила разменять тебе мелочь.
   — Я хотела у той бабки билетик купить.
   — Так вот, увидел я тебя и сразу почувствовал — вот он, кармический резонанс.
   — Слушайте, господин О'Брайт, можно как-нибудь попонятней? Я, знаете ли, в ваших резонансах а-ля Кармен не секу.
   — Хорошо, постараюсь. Видишь ли, со многими окружающими нас людьми мы уже встречались в прошлых жизнях. С теми, кто нам безразличен, к кому мы не испытываем никаких эмоций, мы и в прошлых жизнях были случайными попутчиками. Но тех, кого мы любим, мы любили всегда, тысячи лет, десятки тысяч.
   — А кого ненавидим?
   — Это тоже привязка, кармический знак.
   — Так вы что, меня там, в трамвае, полюбили?
   — Нет... Я просто почувствовал, что мы с тобой люди не случайные. Но подойти к тебе тогда постеснялся. А потом я ехал в оперу. На машине. Остановился на светофоре — и сначала лишь ощутил: рядом кто-то, кого я хорошо знаю. Гляжу — автобус... тоже, как и я, ждёт зелёный свет... а в нём — ты сидишь. Разговариваешь с каким-то блондином.
   — А, это Лёша.
   — Так вот. Когда я тебя в автобусе увидел, меня как током ударило: "Это же Филомина!"
   — Какая ещё Филомина?
   — Девушка, которую я любил, погружаясь в шестой век до нашей эры.
   — Куда-куда?
   — В VI век до нашей эры. Видишь ли, я умею проникать в свои прошлые жизни. Раньше я мог их лишь вспоминать: вводить себя в глубокий транс и узнавать то, что было со мной до рождения. Но сейчас я научился в свои реинкарнации проникать полностью, как бы там существовать. Так вот, в 502 году до нашей эры мы с тобой жили в одном древнегреческом городе. Я тогда был воином, ты — первой жрицей храма Афродиты.
   — И надо же такое выдумать.
   — Ну а в третий раз я тебя увидел на сцене. И чем дольше на тебя смотрел, тем больше убеждался: Филомина — это ты. Должен же я был с тобой как-то познакомиться? Потому и написал тебе записку.
   — Послушайте... а вы... уверены что Зальцбургскому театру нужна солистка?
   — Из труппы Циммермана действительно недавно ушла одна балерина. Она исполняла не главные роли, но и не последние. И Герц объявил конкурс на её место. Но... я не знаю... он уже нашёл кого-то или...
   — Что же, скоро мы это выясним. А насчёт вашей Филомины... Генри, все эти реинкарнации вы себе придумали и живёте в каких-то иллюзиях.
   — Может быть, может быть... Но это моя религия, а религию люди сами себе придумывают. И живу я, Оксана, не в иллюзиях. Скорее, в выдуманной мною Действительности.
   — Я тоже выдуманная вами действительность?
    Журналист засмеялся.
   — До тех пор, пока твоё "you" будет звучать как "вы", ты для меня действительно останешься иллюзией.
   — Оргия! Оргия! — крикнул попугай.
    Генри наполнил стаканы, встал, подошёл к девушке и сел на ручку кресла.
   — На брудершафт?
    Гостья спокойно указала ему пальцем на диван.
   — На брудершафт, увы, мы с вами пить не будем.
   — Значит, так сказано. Но я не теряю надежду. Хотя, даже если я её когда-нибудь потеряю, тоже не страшно — терять мне будет больше нечего.
   — Вот и прекрасно. Это как у меня сейчас — терять мне больше нечего.
   — Что ты имеешь в виду?
   — Что-что... из-за вашей дурацкой записки я порвала со своим  театром.
   — Ты что, сумасшедшая?
   — Сожгла все мосты.
   — Зачем?
   — Чтобы не было соблазна возвращаться. Прочитала записку, разбудила директора балета и сказала ему всё, что о нём думаю.
   — Тебя не устраивало место солистки?
    Девушка засмеялась. 
   — Есть такая пословица: "Чтобы взлететь, нужно оторваться от того, на чём сидишь".
   — Где ты это вычитала?
   — Не помню. Кажется, сама выдумала.
   — А шлёпнуться не боишься?
   — Не-а. Первый раз я послала подальше то, на чём сидела три года назад, — ушла из корды Детского музыкального театра. Мне тогда все уши прожужжали: "Как ты можешь?! Столичный театр! Сумасшедшая!"
   — И что?
   — И оказалась в Венгрии. А затем в Монте-Карло. Правда, тоже в кордебалете. Потом пробросила и Монте Карло. Все: "Как ты можешь?! Это же Европа! Сумасшедшая!"
   — И?
   — И получила место солистки в Киевском театре оперы и балета. Помогла аура Монте-Карло.
   — И что тебя там не устраивает?
   — Честно?
   — Ну да...
   — Зарплата. Девятьсот гривен. В ваших евриках это около ста семидесяти.
   — Да, за спектакль маловато...
   — За спектакль? В месяц!
   — В месяц? И как на это можно прожить?
   — На пуанты хватает.
   — А разве тапочки вам не выдают?
   — Во-во, тапочки. В тех что выдают, можно ноги сломать. И что у нас за спектакли? "Чиполлино", "Русалочка", "Петрушка" — какие-то детские утренники. Я балерина классическая, а меня в подтанцовках держат. Нет, назад я, Генри, не вернусь. Ты, это, постарайся как-то повлиять на Циммермана, а? Давай в понедельник к нему вместе сходим?
   — Ну... понедельник тяжёлый день, у него может быть плохое настроение...
   — А когда у него будет хорошее?
   — Тебе правду сказать?
   — Естественно.
   — Никогда.
   — Что?!
   — К Циммерману мы не пойдём никогда.
   — Это шутка?
   — Печальная действительность. Я сегодня разговаривал с ним по поводу тебя.
   — И что?
   — Он сказал, что с улицы никого брать не будет.
   — Здорово... И что мне теперь делать?
   — Не знаю, что тебе делать...
   — Господин О'Брайт, зачем вы меня выдернули в Зальцбург? Филомина Вега! Филомина Вега! — передразнила она его голосом попугая.
   — Оксана, я тебе ничего не обещал.
   — Мистер О'Брайт, у вас есть штопор?
   — Штопор? Какой штопор?
   — Фирмы "Педрини элеганто"?
   — Нет...
   — Так пойдите и купите. Спокойной ночи.
    Девушка, хлопнув дверью, скрылась в своей комнате.
    Генри глотнул виски и набрал номер мобильного телефона Джованни.
   — Ja? — неожиданно ответил женский голос.
   — Гуте нахт... Буэно нотто... Извините... Я хотел бы поговорить с Джованни.
   — Так этого итальяшку зовут Джованни? — она сказала это по-немецки.
   — Да! Где он?
   — Спит, как свинья.
   — Где?
   — Да вон... под столом.
   — Я имею в виду в каком он... то есть вы находитесь городе? Или хотя бы стране?
   — В Унио Еуропео, — трубка пьяно захихикала и отключилась.

Вена
    2 июня, воскресенье.

Зальцбург
    2 июня, воскресенье.

    В верхнюю "О-о-о-о-м-м-м-м!!!!!" он вложил всю мощь своего отчаянья, весь заряд своего безумия и, допев до конца мантру, словно преобразился — от него стал исходить поток дикой, неудержимой энергии.
   — Так! Вальтер! Камера готова? — крикнул он, соскочив со стола. — Первая съёмочная группа — за мной! Эльвира! Мы на вокзал. Передачу начнёшь ты — расскажи о Дель Пьерро. Затем поставь его музыку и дай картинку леса. В 18.05 — эфир на меня.
   — А если в это время вы будете торчать в пробке?
   — Тогда дашь рекламу. После неё — меня крупным планом, даже если в это время я буду торчать у кого-то в заднице.
   — О'кей. Держитесь подальше от Моцартплац! Там толпа!
   — Гут. Вальтер, быстрее!
    Съёмочная команда — Генри, оператор и два ассистента запрыгнули в автобус.
    Когда он подъехал к железнодорожному вокзалу, часы показывали 17.59.
    Ведущий прицепил к уху наушник и взял в руки микрофон:
   — Раз, раз, раз... раз, два, три... Эльвира, ты меня слышишь?
   — Да, — прозвучал в ухе голос режиссёра, — через тридцать секунд заставка.
   — О'кей.
   — Вы где?
   — На вокзале.
   — Гут.
    Телевизионщики выскочили из автобуса и побежали на платформу.
    Из-за поворота вынырнули глаза поезда, наушник снова ожил голосом главного режиссёра:
   — Генри! Я закончила о Дель Пьерро. В эфире его "Лесная соната".
   — О'кей. Сколько ещё?
   — Две минуты. Что после? Реклама?
   — Пока не ясно... выйди на связь через минуту.
   — О'кей. Генри...
   — Что??
   — Генри... у меня какое-то нехорошее предчувствие...
   — Эльвира, в некрологах пишут: "Повесившийся был большим оптимистом..." Смеёшься? Тогда всё в порядке.
    Интерсити из Вены прибывал без опоздания.
   — Генри, ещё минута, — снова услышал он голос режиссёра.
   — Что в рекламе?
   — Пиво "Кайзер".
   — Держи ролик наготове...
    Сбросив скорость, состав подплыл к платформе 2А и остановился. На одном из вагонов были хорошо различимы символы: рюмка, ложка, вилка.
   — Генри, осталось тридцать секунд. Пускать рекламу?
   — Погоди, погоди...
   — Пятнадцать секунд.
    Из вагонов стали выходить пассажиры. Джованни Дель Пьерро среди них не было.
   — Генри! Пять секунд!
   — Меня в кадр!
   — Внимание! — услышал он в наушнике, — четыре... три...
    Оператор крупно взял ведущего.
   — два... один... Ты в эфире!
   — Добрый вечер, уважаемые телезрители! Вас приветствуют "Гениальные шизофреники!" Ну, меня вы можете не рассматривать, я всего лишь доктор — ведущий передачи Генри О'Брайт. А тот ненормальный, ради которого вы сейчас бросили свои дела и расположились возле телевизоров, возможно, находится здесь — (камера наехала на вагон-ресторан). Он готовится к встрече с вами — допивает последний бокал пива "Кайзер". Кстати, замечательное, должен заметить, пиво. В вашем холодильнике, случайно, не завалялось бутылочки-другой? Что вы?! Неужели? В таком случае — рекламная пауза!
    Генри достал платок и вытер лицо. Дель Пьеро нигде не было.
   — Рекламы ещё на 20 секунд, — раздался в наушнике голос режиссёра.
   — Эфир на меня!
   — Удачи! Пять... четыре... три... два... эфир!
   — Ну как вам "Кайзер"?
    Из поезда почти вывалился итальянец.
   — А вот и герой нашей передачи! — воскликнул ведущий, — музыкант из Неаполя Джованни Дель Пьерро! Привет Джо!
    Камера взяла в рамку музыканта: в одной руке он держал чехол с синтезатором, в другой — недопитую бутылку пива. Его лицо выражало удовольствие и благость. "Кажется, в кондиции," — отметил про себя Генри.
   — Чем же наш герой знаменит? — продолжил ведущий пока музыкант, жестикулируя и посылая воздушные поцелуи, подходил к ним. — Разве тем, что он любит пиво "Кайзер"? Вовсе нет. Тем, что он играет на синтезаторе? Тоже нет. Может быть, он гениальный композитор? И опять нет! Композитор он, конечно, замечательный, но в нашей передаче Джованни потому, что он — гениальный шизофреник! Так что если он чего-нибудь вытворит, не удивляйтесь.
    Дель Пьерро подошёл к съёмочной группе.
    Генри пожал ему руку и продолжил:
   — Вы, уважаемые телезрители, только что слышали "Лесную сонату" в исполнении птичек Дель Пьерро. Пока только он смог убедить их быть его солистками! Джо, как тебе это удалось?
   — Почему у меня поют птички? Ха! Потому что у них нет проблеми финанциале: им не нужно за песни платить! — засмеялся музыкант.
   — Я тебе тоже спою. Бесплатно.
   — Ты, Энрико? Не-е-е... Ты лучше помолчи.
   — Если я буду молчать, передачу придётся вести тебе.
   — Мне? Но проблемо! — музыкант схватил микрофон. — Бонжёрно публико аморе! Салюте из Зальцбург! Ви смотрите передачу "Придурко Джениале!" Итак, ви думаете, быть придурко плохо? Гранде иллюзионе. Везде есть много-много придурко — где ви живёте, где ви студире, продуционе, где ви ходите в магазин... Есть много придурко в парламeнто, в мэрия, в арбитрaре, среди профессoре... Только многим придурко получается хорошо симулировать персону нормале. И что? Разве такая персона вам интересанте? Ха! Психолоджико элиментаре есть деженерато банале, невротико страдале, дефиниция морале, которое рано или поздно превратиться в маразмо финале. А что если пикколо релаксато? Что если пикколиссимо разрешить себе побыть чуть-чуть придурко? Пробаре! И ви увидите, что ваша жизнь станет курьёзо интриганте! Си, Энрико? Чтобы вас приняли за придурко, не нужно даже ничего делать. Просто... просто выражайте ваши лица счастливо! И все вам скажут — идиото!
    "Генри! Забери у него микрофон!" — прошипело в наушнике.
   — Джо, давай поближе к птичкам! — наклонился к нему ведущий.
   — О'кей. Энрико, ты когда-нибудь был в лесу?
   — Конечно.
   — И что ты там наблюдал? О нет, молчи! Я скажу: ты там наблюдал деревья. И нюхал так: ва-а-а-а-у! А я — я там наблюдаю птиц. Они, знаешь, как прыгают? Уно иллюстраторе...
    Джованни потешно запрыгал. Небольшая толпа зевак, окружившая съёмочную группу, засмеялась.
   — А ты знаешь, какое у птиц вокале, когда поднимается солнце? — продолжил музыкант.
    Он достал диктофон, нажал кнопку и сунул в него микрофон — и в эфире раздался птичий щебет:

Фью-ую-ю-ую-ю! Тр-р-ль-ль-ль-ль! Чи-ё-чи-ё! Фить-фить-фить! Чи-и-и-и-и-фить! Чи-чи-чи-сссьььююю! Фййййй!

   — Это, сеньоры и сеньориты, был дрозд. А сейчас вам вокале скворец.
    Джованни нахохлился, придал своему лицу пернатое выражение — и его итальянский нос превратился в клюв скворца. Музыкант снова поднёс к диктофону микрофон и:

Чи-чи-ви-ти-ви-ти-ти-чи-чииии! Сви-сви-сви-сви-и-и-и-и-и! Ити-я-я-я-ц-ц! Виииии! Ча-ча-ча-а-а-а! Вьи-у-яай-яай-яай!

     — пел скворец, а Дель Пьеро корчил перед камерой птичьи рожицы:

И-би-би-фии-фии! Фьюююууу! Ча-и-би-ди-бии-ди-би-чьа-и-чьа! Цвинь! Цвиринь! Цвиринь! Цвинь! У-ю-фи-и-и-и!

   Дель Пьеро покосил глазом... захлопал "крыльями" по бёдрам... и "клюнул" банан в руках у девушки.
    Публика засмеялась и зааплодировала.
    "Кажется, он начинает покупать аудиторию", — отметил Генри.
    А Джованни всё больше входил в кураж:
   — Грациа, мио донне э сеньоре, грациа! А знаете ли ви, что такое влюблённый соловей!? О-о-о-о! Это феноменале! Его ариа — уно бриллианте! Глиссандо! Ля каскаде поэтика! Влюблённый соловей — это виртуозо вокале! Сейчас...
    Он снова нажал кнопку и оттуда полились трели:

Вьитё-ё-ёё... Ить-трлььь-льььь-лььь... Ить-чин-чин-чин-тьо-тьо-тьо-тьо-и-и! И-и-тьо-тьо-тьо-тьо-тьо-ль-ль-ль-ль-ль-ль... Чив-чив... фить-фить-фить-фить...

    Джованни передал Генри микрофон с магнитофончиком, подошёл к девушке, у которой он "клюнул" банан, стал перед ней на колени и жестами стал объясняться ей в любви:

Трррллььь-ль-ль-ль-ль-ль-ль-я-я-я-я-я... чив-чив-фить-фить-фить! Тьо-тьо-тьо-тьо-тьо-тьо-тьо... Чиа... Ц-трр-лю-лю-лю-лю-лююююю...

    — звучало в эфире.
    Публика восторженно зааплодировала.
    Музыкант вернулся к камере.
   — Маэстро, сейчас в твоём магнитофоне птички пели, как им вздумается, — обратился к нему Генри, — а как ты их уговариваешь петь Моцарта? Альбинони? Баха?
   — О чём звукнула твоя арфа, Энрико?! Уговаривать птичек петь?
   — Петь по нотам...
   — О, си, по нотам петь они не умеют. Но я им помогаю... это мой инновационе.
   — Что ж, давайте послушаем следующее "инновационе" маэстро Дель Пьеро! — воскликнул Генри, догадываясь, что Эльвира только и ждёт, чтобы пустить в эфир музыку.
    "Даю "Баркаролу"", — прозвучало в наушнике.
   — Уважаемые телезрители, сейчас в обработке Джованни Дель Пьеро прозвучит песня июня — "Баркарола" Петра Чайковского из цикла "Времена года". А после неё мы продолжим беседу с нашим гостем.
    "Клип на три минуты десять секунд," — зажужжало в наушнике.
   — Эльвира, после Чайковского, думаю, можно дать рекламу, о'кей? — обратился Генри к режиссёру.
   — Нет, рановато... — ответил наушник.
   — В самый раз. Как начало?
   — Ужасно! Всё как-то сжёвано, скомкано... Но зеваки вас вытягивают. Так и продолжайте.
   — Что дальше, Джо? — обратился к музыканту ведущий.
   — Как что? Буду музикале! — ответил тот расчехляя синтезатор. — Где у вас дырка на 220?
   — Ребята! В автобус! Быстро! — скомандовал Генри.
   — Оставайтесь на месте! — приказал наушник.
   — Эльвира, знаешь такую пословицу: "Чтобы взлететь, нужно похерить то, на чём стоишь"?
   — Генри! "Баркарола" заканчивается!
   — А реклама?
   — Рано!!!
   — Доннер веттер! О'кей, дашь счёт.
   — Генри! Только не на Моцартплац!
   — На Моцартплац! — крикнул водителю Генри.
   — Генри! Ты с ума сошёл!!! — взвизгнул наушник.
   — Нам можно.
   — Идиот! Пять... четыре... три... два.... один... Эфир!
    Автобус тронулся. Камера наехала на ведущего:
   — Маэстро, — обратился он к гостю, — только что в исполнении твоих птичек прозвучала бессмертная композиция Чайковского. Кто в ней солировал?
   — Кенар Сиракуз.
   — Сиракуз?
   — Да, его такая кличка.
   — Так ты, оказывается, птичек знаешь поимённо?
   — Покличкенно.
   — А разве у них есть клички?
   — А... раскололся. Ладно... Видишь ли, Энрико, в лесу записывать птиццо не хорошо — у них не то классе. Поэтому я пишу в основном победителей всяких там конкурсов пернатых вокале. Так вот, тот тенор-кенар, что у меня поёт соло в Чайковски, выиграл Гранде При на фестивало в Сиракузы, поэтому я его и зову — Сиракуз.
   — Но телезрители до сих пор не знают, как ты его уговорил спеть "Баркаролу".
   — И ва бене, что не знают. Хочешь, чтобы я тут презентаторе все свои секретто?
   — Ну что ж, не хочешь "презентаторе секретто" тогда "презентаторе" музыку. Твой синтезатор готов?
   — Си, амиго, си. Но сначала поверните свой дилижансо вон туда.
   — Зачем?
    Генри махнул водителю повернуть куда показал итальянец. Автобус проехал несколько метров и остановился.
   — Тут речка! Смотри, какая чистиссимо! Как аква минерале!
   — Как альпийский хрусталь, — подхватил ведущий.
   — Как её название?
   — Зальцах.
   — В ней купаются?
   — Нет.
   — Почему?
   — Она холодная.
   — А-а-а... — махнул рукой Джованни и выскочил из автобуса....
    "Камеру на него," — жестом показал Генри.
    Музыкант перелез через перила, подбежал к речке, сбросил с себя одежду и плюхнулся в воду. Затем вынырнул, повернулся к автобусу и воскликнул:
   — Виват мио донне э сеньори! Ви смотрите передача "Психозо музикале"! Грация перле аттенцьоне!
    Джованни взвизгнул и снова нырнул.
   — Ну что ж, господа, пока наш гость набирается сил перед тем, как исполнить нам нечто грандиозное, давайте немного отдохнём — рекламная пауза!
    Генри перевёл дух.
   — Эльвира, сколько прошло времени?
   — Восемнадцать минут.
   — Значит осталось...
   — Двадцать две.
   — О'кей, дотянем. Табло на Моцартплац в работе?
   — Да.
   — Дайте туда анонс, что мы через пару минут будем на площади.
   — Генри, там толпа!
   — Ну и что?
   — Ты что, не чувствуешь, какую вы гоните лажу? Вас засвистят!
   — Эльвира! Дай анонс!
   — О'кей, о'кей... Если так хочется быть забросанным помидорами...
   — Вальтер, возьмёшь крупно меня. Когда дам знак — музыканта, — бросил Генри оператору и снова обратился к режиссёру: 
   — Эльвира, что у нас осталось из музыки?
   — "Рапсодия в стиле Джо".
   — Запускай.
   — А картинка?
   — Включай нас. Музыку — фоном.
   — О'кей.
   — Дашь счёт. Сколько ещё?
   — Уже.
    Генри взял в руки микрофон...
   — Четыре... три... два... один... эфир!
    На экранчике автобусного монитора появилось его лицо.
   — Друзья, давайте немного помечтаем!
    В динамиках птички запели джаз.
   — Как вы думаете, — продолжил ведущий, — как долго идти неторопливой походкой от дома по улице Гетрадегассе девять, до этого места, где мы сейчас находимся? Может быть, кто-нибудь спросит, при чём здесь Гетрадегассе, девять? Объясняю для инопланетян: в Лондоне на Бейкер-стрит жил знаменитый Шерлок Холмс. В Лейпциге на площади святого Фомы жил великий Иоганн Себастьян Бах. В Париже на Елисейских полях не знаю кто, но кто-то наверняка жил. А в Зальцбурге на Гетрадегассе, девять, во-о-о-н там! — Генри указал рукой — камера глянула туда же, — жил, конечно же, Вольфганг Амадей Моцарт! Так вот, от его дома сюда пешком нууу... минут восемь-десять, не больше. А вон там, совсем рядом — ведущий показал в другую сторону — камера развернулась, — на Шварцштрассе, двадцать два, находится Академический театр. Так разве мог наш гениальный композитор по пути в театр или же из театра домой удержаться, чтобы здесь не искупаться?
    "Генри, ждёт телефонный звонок," — раздалось в наушнике.
   — В этом месте набережной Элизабет, — продолжал ведущий, — между Макарштег и Хуммельштрассе (Дель Пьеро вышел из речки, Генри дал знак оператору перевести камеру на него) говорят, было любимое место Моцарта! Он мог простаивать здес